Клуб


Клуб

Литературный Клуб:

 

О Клубе

****** 

В гостях у Раисы Дворской

******

Встреча 21 февраля 2004

******

Встреча 23 января 2004

****** 

Встреча 5 декабря 2003


******       

 

Наши авторы:
(по алфавиту)

О сборнике

 

Александр Гендель

******          

Ирина Гиндлина

******          

Татьяна Зайцевская

******          

Стелла Иванова

******          

Люся Кацирова

******          

Александр Клементьев

******          

Игорь Криштафович

******          

Яков Попелянский

******         

Владимир Самарский

******          

Семен Файтен

******          

 

Наши гости:

Григорий Бланштейн
Стихи

******

Григорий Вечный
(Германия)
Стихи

******       

Александр Казаков
Саранск, Республика Мордовия
Сиэтл, США

О себе, любимом...

Неверный Санька

О евреях и вообще ....

О людях и собаках

Разгадка русской души

О тараканах, свободе и правах человека..

******          

Ольга Королева-Дэвис
Штат Вашингтон, США
Техас. Улица секса, печали и радости

******          

Лилианна Крашенникова
Солт Лейк Сити, Юта, США
Ностальгия. Стихи

******          

Фея Литвин

******         

Валерий Певзнер
Лос-Анжелес, США
История жизни

 

 

 


 

На главную страницу Клуба

На главную страницу RussianSeattle.com

 


 

Фотографии:
Семен Файтен

 

 


 

 

Наш адрес:
club@russianseattle.com
Copyright © 1999 - 2004
russianseattle.com
All rights reserved
9 февраля 2004г.


 

 

 
Rambler's Top100

 

 


 

Люся Кацирова

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эти рассказы изначально были написаны вскоре по приезде в США как сочинения на уроках английского с прекрасной души американскими женщинами Ненси Кей и Джилл Джанов, взявшими на себя нелегкий труд безвоздмездно учить немолодых иммигрантов премудростям английского языка.

Ненси, прочтя первые два сочинения, предложила написать сборник, отвечающий на вопрос, почему мы иммигрировали.

Взять на себя смелость ответить на этот вопрос полно я не могла. Я постаралась лишь несколькими штрихами обрисовать, через что нам пришлось пройти, чтобы решиться на этот шаг.

Потом Ненси отошла от работы, но за дело с огромным энтузиазмом взялaсь Джилл. С ее помощью и был написан этот сборник, естественно, по-английски.

Потом я перевела его на русский, вернее, написала русскую версию, убрав пояснения, необходимые американскому читателю, но совершенно излишние для русскоязычного.

Из цикла «Прозрение»

ДЕМОНСТРАЦИЯ

Первое мая 1949 года. В те годы демонстрации были всеобщими. Каждый подданый Советской Державы должен был показать свою любовь и преданность властям и лично Великому Вождю.

По правде говоря, демонстрации эти были веселыми: с играми, песнями и плясками, морожeным, конфетами и другими сластями, с непременными шариками на резиночках и пищалками «уди-уди». Родители брали с собой детей, для детей это было развлечением.

Старшеклассники были обязаны идти на демонстрацию. Мне было только тринадцать, но в тот год я пошла со своей старшей сестрой.

У нас, москвичей, была своя, особая цель: увидеть его, нашего обожаемого Отца Всех Народов. Демонсрации длились часов по пять-шесть и, конечно, он не мог выстоять все это время на трибуне. Он выходил на трибуну на несколько минут раза два-три. И нам хотелось попасть на площадь как раз в эти минуты.

Уже на подходе к площади солдаты оцепления радостно предупреждали: «Он здесь, он здесь!» Мы пришли в страшное возбуждение. Когда же мы увидели его, мы дружно, не сговариваясь, заблажили на всю площадь: « Сла-ва на не-бе солн-цу вы-со-ко-му, сла-ва, сла-а-а-ва-а! На зем-ле сла-ва ве-ли-ко-му Ста-...» Мы разучивали эту кантату на школьном хоре в таком варианте. Наше пение перекрыло шум площади. «Слава советской молодежи!» - раздалось из репродуктора.

«Ура-а-а!!!» - запрыгали и завопили мы, что было мочи. Я не видела ничего вокруг себя. Все мое внимание было обращено к нему. Мы проходили площадь минуты две-три и довольно далеко от мавзолея, почти у самого ГУМа. Мы и разглядеть-то толком никого не могли. Но мы были так счастливы увидеть хоть мельком его живьем.

Я влетела домой на крыльях. «Мама, мы видели его!!!»

Моя сестра была старше меня и понимала больше. Она вошла следом за мной и сказала устало: «Мама, наша Люська прыгала, как Петя Ростов на царские пирожные.» Все мое возбуждение мгновенно улетучилось. Я почувствовала фальшь в моем поведении. Но, конечно, в то время я еще не могла разобраться, что к чему.

РАЗБИТАЯ ЖИЗНЬ

Нашим соседям, Рите и Сергею, было лет по тридцать пять. Они работали на одном заводе и всегда и везде были вместе. Они были счастливой парой. Водка не была частой гостьей на их столе. Мы с соседями жили дружно. Мама и Рита делились своими радостями и горестями.

Однажды Рита рассказала, что к ним на завод приезжала чрезвычайно важная государственная комиссия. Эта комиссия отбирала высоких и крепких мужчин на чрезвычайно важную государственную работу. Ее Сергей был отобран и Рита была очень горда им.

С началом новой работы Сергея жизнь в доме наших соседей резко изменилась. Сергей работал только в ночную смену. Он уходил на работу вечером, но первые пару часов, очевидно, ничего не делал: ждал в дежурке вызова на задание. В эти часы он звонил домой и по-долгу держал Риту у телефона. Телефон у нас был общий. Я помню, что Рита хотела отдохнуть или сделать что-то по дому, но Сергей не отпускал ее. Рита объясняла, что новая чрезвычайно важная государственная работа Сергея очень нервная, и Сергей переживает перед вызовом на задание.

Сергей возвращался с работы поздно утром, когда все обитатели нашего дома уже расходились, и поначалу мы не знали, что он приходил домой пьяным. Но вскоре это стало известно. Рита объясняла маме, что чрезвычайно важная государственная работа Сергея настолько напряженная, что ее невозможно выполнить без стакана водки. Мама возмущалась. Она не могла себе представить такой ситуации. И уж, конечно, мы даже отдаленно не догадывались, чем же таким Сергей занимался.

Дни шли. Сергей становился мрачным, угрюмым, злым. В семье наших соседей начались ссоры. Наконец, Рита потеряла терпение и предложила Сергею уйти.

Мать Сергея никогда не любила Риту и была против брака сына. Однако теперь, после его возвращения в родительский дом она пришла к невестке и униженно просила у нее прощения. Она умоляла Риту позволить Сергею вернуться. Убитая свалившимся на нее горем, она надеялась, что жена сможет спасти ее сына от окончательного падения.

Что они могли сделать, эти две женщины, мать и жена? Здесь действовала куда более мощная сила, наложившая свою лапу на всю страну. Начальство Сергея абсолютно не заботило пьянство подчиненных. Оно нуждалось в разложившихся исполнителях. Очевидно, человек в здравом уме и нормальном состоянии не смог бы выполнять эти чрезвычайно важные государственные задания.

Только позже, после смерти Усатого Вождя, когда стало известно, какие методы следствия использовало КГБ, мы смогли догадаться, чем Сергей занимался.

Нет и не может быть прощения палачам. Но все же я считаю, что наш сосед Сергей стал жертвой советского режима тоже.

Я помню его до того, как он был вовлечен в чрезвычайно важное государственное преступление. Он был веселым и жизнерадостным человеком, хорошим работником, внимательным и заботливым сыном и братом, любящим мужем, добрым соседом.

Он не был умен - это не преступление.

Он не был достаточно информирован - как все мы в то время.

У него не было пути назад, разве что стать на место своих жертв. Можно ли винить человека за то, что у него не хватило на это сил?

Он был обращен из Человека в Зверя. Даже после того, как он был уволен, возврат к нормальной жизни остался для него невозможен.

Он был сломлен.

 

Из цикла «Монументы»

 

ТРАМВАЙ

Однажды летом мой муж попал в больницу. Жарким воскресным днем я с трехлетней дочкой Наташкой поехала его навестить. Я была слишком озабочена здоровьем мужа, чтобы заметить, какое впечатление произвела на Наташку огромная статуя Ленина, стоявшая в вестибюле больницы.

Мы возвращались домой трамваем. День был ясный, трамвай - полупустой. Один из пассажиров заговорил с моей дочкой, остальные прислушивались к звучанию звонкого детского голоса.

- Где ты была? -спросил пассажир.

- Я ездила навещать папу.

- Где твой папа?

- Он лежит.

- Где лежит? - удивился пассажир.

Наташка на секунду задумалась и сказала:

- Там, где Ленин.

Трамвай замер. Никто даже не улыбнулся прозвучавшему абсурду. Очевидно, страх слишком глубоко сидел во всех нас, чтобы не побояться выглядеть неуважительно к Самому при посторонних.

Я поняла, что должна разрядить обстановку. Я начала спокойно, взвешивая каждое слово (я отлично понимала, что меня слушает весь трамвай) объяснять дочке, что статуи Ленина установлены в вестибюлях больниц и других общественных местах.

Трамвай вздохнул свободно.

ПЬЯНИЦА

 

Происшествие в трамвае напомнило мне случай из моего детства, связанный с другой статуей Ленина.

Однажды наша семья проводила летний отпуск в Дмитрове. Основная достопримечательность Дмитрова - старый кремль, старше московского. Огромный земляной вал окружает крохотную площадь, где сохранились две деревянные церкви - произведения искусства, как все старые церкви на Руси. Особенно хороша одна, более старая, сработанная без гвоздей, - этакое деревянное кружевное диво. Напротив кремля - площадь и базар. Советское время отложило свой отпечаток на эту площадь в виде безвкусного здания горкома партии и стандартного памятника Ленину с протянутой рукой, указующей путь на север, к светлому будущему. Центральная улица города вела на юг, к вокзалу. По обеим сторонам этой улицы в то время тянулись деревенские избы с огородами.

Была в то время в Дмитрове еще одна достопримечательность, характерная для старой Руси, сейчас почти забытая. Каждое утро по центральной улице проходил, шатаясь, пьяный, громко ругая все, что попадалось ему на глаза: дома, заборы, деревья, людей, машины, птиц, собак и кошек.

Я не любила и побаивалась его. Он врывался своими криками в наши детские игры, мешая слушать друг друга. Мне казалось, что ему совершенно безразлично, что орать.

Однако, соседская девочка как-то сказала, очевидно, повторяя слова взрослых, что пьяница этот стал осторожен в своих выкриках. Я не поняла, что она имела ввиду. Девочка охотно пояснила. Оказывается, пьяница этот недавно вернулся из заключения, где он провел десять лет. Десять лет назад он был таким же пьяницей и имел обыкновение точно так же ходить по этой же улице, ругая все и вся. Однажды он подошел к памятнику Ленина и пьяно прокричал: «А ты че руку-то протянул? Просишь? А что народ может подать тебе, если он сам голодает?!»

Этот пьяный выкрик обошелся ему в десять лет.

ПОРТРЕТ БРЕЖНЕВА

 

Не секрет, что Брежнев любил ордена. Мы, как и все вокруг, посмеивались над этой его слабостью, но мне и в голову не приходило считать его ордена или запоминать, сколько их у него.

Не помню, как это получилось, но штукатурка на стене у моего рабочего места оказалась попорченой. Мой шеф попросил меня выбрать в парткабинете портрет Брежнева подходящего размера и закрыть им уродливую дыру в стене. Тем более, что мы уже, оказывается, получили замечание за отсутствие высочайшего портрета в нашем отделе.

На следующее утро я сделала то, о чем он попросил, и продолжала чертить, забыв о портрете. Неожиданно рядом со мной возникла фигура секретаря парторганизации КБ.

- Что это за портрет висит над Вашим рабочим местом? - услышала я вопрос, заданный тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

- Брежнева, - ответила я, удивляясь как самому вопросу, так и грозности тона.

- Почему Вы выбрали именно этот портрет? - он сделал ударение на слове «этот».

Я растерялась. Я уходила из дому рано утром, когда муж и дочь еще спали, и я не включала радио. В трамвае я была занята своими мыслями и не слушала разговоров пассажиров. Может, Брежнев уже «слетел» и только я не знаю об этом? Но не могла же я задать такой вопрос этому узколобому секретарю!

- Снимите этот портрет немедленно! - рявкнул он и вышел из отдела.

Очевидно, я выглядела глупо, не зная, что предпринять. К счастью одна из сотрудниц, милая, добрая Диана Павловна, пришла мне на помощь.

Оказалось, этот портрет устарел. На нем на пиджаке у Брежнева красовались только три золотые звезды, а он уже успел к тому времени присвоить себе четвертую.

Из цикла «Факты и размышления»

ОБЫКНОВЕННАЯ ИСТОРИЯ

 

Однажды мне понадобилась молния, чтобы починить курточку дочери. Я отправилась в ближайший магазин и увидела на прилавке под стеклом то, что мне было нужно: темно-синюю молнию пятьдесят сантиметров длиной. Но я не была уверена, что эта молния была разъемной, и обратилась к продавщице.

Это не был час пик, магазин был полупустой. Моя продавщица стояла, скучая и глядя в потолок. Она явно была недовольна, что я ее побеспокоила, и я услышала типичный ответ: «Унас нет таких!»

- А эта? - спросила я, указывая на молнию на прилавке.

- Эта - неразъемная! - отрезала продавщица.

- Может у Вас есть другого цвета или размера! - не сдавалась я, - мне бы подошла черная, - я старалась быть как можно вежливее, чтобы успокоить ее.

- У нас нет черных, только красные! - она была возмущена моей настойчивистью. Однако куртка моей дочери была двуцветная и я согласилась на красную. Продавщица взглянула на полку и раздраженно вскрикнула:

- Красные только семьдесят пять сннтиметров, она длинна для Вас!

Я была расстроена, но не хотела идти на попятную.

- Покажите мне, пожалуиста, красную, может муж сможет ее укоротить.

Продавщица была взбешена. С тяжелым вздохом она швырнула красную молнию на прилавок. Я удивилась. Эта молния была точно такой же конструкции, как синяя, которую я видела под стеклом. Я сказала об этом. Она ответила с издевкой:

- Но она же не семдесят пять сантиметров длиной, а только пятьдесят!

Теперь я была возмущена.

- Это же то, о чем я Вас просила вначале!

Продавщица была в ярости, она позеленела от злости. Она схватила красную молнию и брякнула синей о прилавок. Как ненавидела она меня в эту минуту!

А я? Я покидала магазин с тяжелым чувством, хотя и с нужной покупкой в руках. Я все понимала, но обидно было до слез: почему каждая мелочь должна даваться с таким трудом?

ЗА КУЛИСАМИ

В день шестидесятой годовщины Октябрьской Революции мы попали на празднование в дом, где собирались Ответственные Работники ЦК. Они не предполагали, что мы, друзья хозяйки дома, - рядовые жители столицы и не в курсе их закулисной жизни. От нас не таили секретов, а нам оставалось только диву даваться.

Их задачей в тот день было принимать оформление демонстрации перед выходом колонн на Красную площадь. Мы удивились: это-то зачем? Колонны прошли через весь город, это ли не проверка? И нам рассказали историю державшегося в секрете скандала, разразившегося в хрущевские времена.

В те времена борьбы с культом личности «Наш Никита Сергеевич» запретил выносить на демонстрацию портреты. И одна из колонн, дабы польстить Хрущеву, была оформлена огромными макетами кукурузы. Колонна по соседству несла макеты васильков. По дороге к Красной площади люди, возможно, без всякой задней мысли обменивались предметами оформления. Так делалось многие годы! Но на этот раз перед стоящими на мавзолее предстало кукурузное поле, поросшее сорняками. Представляете гнев Кукурузника?

После этого скандала и ввели дополнительный контроль оформления колонн перед тем, как они предстанут пред ясные очи наших руководителей.

Ответственные работники ЦК проставляли оценки секретарям райкомов за оформление подведомственных им колонн, а секретари в свою очередь старались ублажить строгих оценщиков. Чем? Коньяками да икрой!!!

Естественно, что на празднование ответственные мужи явились в сильном подпитии. Один из них ругал «своего» секретаря райкома за то, что тот не нашел лучшего места для угощения, чем в женской уборной университета на Моховой. Однако, коньяк был так хорош, что отказаться от его распития даже в этом месте не было сил.

После этой вечеринки у меня было такое ощущение, что я побывала в бочке с дерьмом.


Особая честь

Выступление на заседании Клуба Русского Сиэтла, посвященном гибели
Еврейского Антифашистского Комитета

Однажды, это было году в 72-ом, в Москве на книжном лотке у Сокола я увидела ничем не приметную книжицу абсолютно незнакомого мне автора.  Признаюсь честно, в книжице меня привлекло имя автора, такое же, как у моего отца – Самуил.
Так началось мое знакомство с замечательным еврейском поэтом, членом антифашистского комитета, Самуилом Галкиным.
Я знала, что о нем не будут говорить сегодня другие выступающие.  Его имени нет на подготовленном к сегодняшнему заседанию стенде.  О нем и не упоминали на  памятном концерте, отрывки из которого мы сегодня увидим на видео.
Все это потому, что по воле случая Галкин не был расстрелян вместе со всеми.  Но это нисколько не умоляет его достоинств человека и гражданина, прекрасного поэта и переводчика (это в его переводе шел на сцене ГОСЕТа знаменитый “Король Лир”).  Не умоляет это и значения его деятельности в Антифашистском Комитите.  Именно по роду этой деятельности он ознакомился с трагедией Варшавского гетто.
Сейчас, здесь, в Штатах, нам многое стало известно.  А тогда, там, власти всячески старались скрыть от населения сведения о Варшавских восстаниях.  Еще о восстании 44-го года, когда наши войска стояли у ворот города, сведения до нас доходили, искаженные, конечно.  А вот о другом восстании, которое произишло годом раньше, когда линия фронта проходила далеко от Варшавы, где-то под Курском, и восставшим не на кого было надеяться, кроме самих себя, о восстании Варшавского гетто, мало кто из нас знал.  Табу.  Я впервые узнала об этом восстании в конце 63-го из отчета о суде над Ейхманом.  Ходил такой по рукам в Москве тогда, там- (в смысле в Израйле) –издат, конечно.  Из того же отчета я узнала, что Гитлер был вынужден задержать под Варшавой танковую колонну, шедшую на Восточный фронт.  Танки из этой колонны были взяты на подавление восстания в гетто.  Танки были задержаны на три дня.  Конечно, не это решило результат знаменитого танкового сражения под Прохоровкой, но, согласитесь, что свой вклад в разгром фашизма эти изможденые, кое-как кустарно вооруженные повстанцы, безусловно, внесли.
Табу-то оно табу, да только не могли же власти вот так напрямую запретить членам Еврейского Антифашистского Комитета замалчивать сведения об этом восстании.  Этим людям зажали рты позже другим, более радикальным способом.  А пока...
Результатом деятельности Галкина в Антифашистском Комитете была его поэтическая трагедия – “Геттоград”.  Повстанцы сами так назвали свое гетто, на русский манер, рифмуя в своем гимне Геттоград и Сталинград.
Пьеса была принята к постановке ГОСЕТом, её репитировали, но поставить не успели.  В янвяре 49-го Галкин, вместе с остальными членами Антифашистского Комитета, был арестиван.  Он проходил все круги ада предварительного следствия, но следствие это было прервано из-за инфаркта у подследственного.  Это был тот самый редкий случай, когда инфаркт спас, в полном смысле этого слова, человеку жизнь.  Во время страшного судилища летом 52-го года Галкин находился в тюремном лазарете.
Он был освобожден в конце 55-го, перед знаменитым ХХ Съездом, в 58-ом реабилитирован, в 60-ом его не стало.
На его похоронах друзья говорили, что Галкин, единственный из еврейских поэтов России, был удостоин особой чести – иметь собственную могилу.
Находясь в тюрьме, на Лубянке, и потом, в лагере, Галкин – Поэт! – писал стихи.
Он писал на идиш в той самой щемящей душу манере старого еврейского местечка.
На Лубянке он писал стихи по-русски, хотя этот язык не был для него родным.  Он писал о своей камере, писал письма жене.  И с усталой усмешкой писал он о своих палачах и надсмотрщиках, которые так и не смогли отнять у него крылья ( это его афоризм про крылья), сломить его дух.

В выступлении были использованы материалы, взятые из компьютера.

Сиэтл
Август 2003.