Клуб

Клуб

Литературный Клуб:

 

О Клубе

****** 

В гостях у Раисы Дворской

******

Встреча 21 февраля 2004

******

Встреча 23 января 2004

****** 

Встреча 5 декабря 2003


******       

 

Наши авторы:
(по алфавиту)

О сборнике

 

Александр Гендель

******          

Ирина Гиндлина

******          

Татьяна Зайцевская

******          

Стелла Иванова

******          

Люся Кацирова

******          

Александр Клементьев

******          

Игорь Криштафович

******          

Яков Попелянский

******         

Владимир Самарский

******          

Семен Файтен

******          

 

Наши гости:

Григорий Бланштейн
Стихи

******

Григорий Вечный
(Германия)
Стихи

******       

Александр Казаков
Саранск, Республика Мордовия
Сиэтл, США

О себе, любимом...

Неверный Санька

О евреях и вообще ....

О людях и собаках

Разгадка русской души

О тараканах, свободе и правах человека..

******          

Ольга Королева-Дэвис
Штат Вашингтон, США
Техас. Улица секса, печали и радости

******          

Лилианна Крашенникова
Солт Лейк Сити, Юта, США
Ностальгия. Стихи

******          

Фея Литвин

******         

Валерий Певзнер
Лос-Анжелес, США
История жизни

 

 

 


 

На главную страницу Клуба

На главную страницу RussianSeattle.com

 


 

Фотографии:
Семен Файтен

 

 


 

 

Наш адрес:
club@russianseattle.com
Copyright © 1999 - 2004
russianseattle.com
All rights reserved
9 февраля 2004г.


 

 

 
Rambler's Top100

 

 

 


Александр Казаков
Саранск, Мордовия


НЕВЕРНЫЙ САНЬКА

 

Пахнет Родиной, чуешь ли — чудом.
Чудом, ладаном, Вестью Благой ...

«Сквозь прощальные слёзы» Т.Кибиров

 

На узловой скорый тормозил долго, да и стоянка была немалой. Санька с Тоби, освещённые перронными фонарями сзади, подошли к своему купейному.

«С собаком нэльзя» — сказал проводник-азербайджанец, но Санька показал ему справку, два билета. Полный — свой, детский с местом на пса, да ещё осторожно втиснул в нагрудный карман форменки усача полсотни: чего теперь жалеть-то?

«Праходим, дарагой. Восьмой купэ ваш будэт» — сказал проводник и отвернулся от новых пассажиров, как будто никого рядом с ним и не было.

Санька поправил на плече раздутый донельзя «станок». Держа в руке здоровый пакет, кое-как вскарабкался в вагон. Тоби легко проскакал по ступенькам. Ехал он не в первый раз и никаких хлопот в дороге с ним не предвиделось.

Дверь в купе была открыта; соседей, к счастью, не было. Санька отвязал от рюкзака спальник, постелил его на нижнюю полку, похлопал по нему ладонью и сказал: «Тоби, место». Тоби лихо скакнул, вытянулся на спальнике, да нечаянно ткнувшись носом в вонючую из-за жары обшивку лавки, фыркнул, положил голову на лапы и притворился спящим.

Себе Санька постелил постель на верхней полке, над собакой. Покончив с этим нудным делом, он достал из запасов буханку чёрного, шесть жестяных банок с не очень понятной надписью: «Каша перловая с мясом со свиных голов». Потом добавил к этому пузырьки с солью, за варкой, сахаром, ложку с кружкой. Под столик, вниз, бросил миску для пса. Пока он этим занимался, Тоби, по-прежнему притворяясь спящим, подглядывал за ним из-под лохматых бровей, но поняв, что ничего не отломится, снова вздохнул и задремал всерьёз.

Забросив чуть полегчавший рюкзак в нишу, Санька закрыл дверь в купе и сам легко махнул на вторую полку. Поезд пошёл, Санька немного посмотрел в окно, но сплошная чернота ему быстро надоела и скоро в купе мирно посапывали двое.

* * *

Встретились они, Санька и Тоби, три года назад, в Москве, на Птичьем рынке. Тоби тогда ещё не был Тоби, а был просто эрдельтерьером, полуторамесячным щенком-переростком, мирно дремавшим в окружении трёх или четырёх своих сестёр и братцев в детском манеже, стоящем на прилавке рынка.

Санька оттрубил командировку, сегодня была суббота, 28 мая, завтра он должен быть дома. Билет был, всё было, не было только подарка сыну. Ему как раз завтра исполнялось десять лет. Санька вспомнил, как недавно Илья ныл за завтраком: «Мам, ну давай возьмём у Ласки щеночка, они такие умные».

Цены поначалу ошарашили. За эрделей и без родословной просили двести пятьдесят рэ, а с родословной... Однако Санька, дав кружок-другой, подошёл к стоящему на отшибе перед детским манежем со щенками мужичку явно еврейского вида. «Сколько?» — «За двести пятьдесят отдам». Санька отвернулся и шагнул было в сторону. «Ну а ты сколько дашь?» Санька повернулся к продавцу и, испугавшись своей наглости, ляпнул — «восемьдесят» и пошёл прочь, услышав вслед: «И откуда сбежал?»

Время шло. Санька бродил по «Птичке» часа три, не меньше. С третьего подхода сошлись на девяноста рублях: день был неторговый, а щенок внеплановый. Да и вообще эрделей было очень много. Санька сказал: «Мне кобелька». Перед самым его носом подвесили за шиворот первого попавшегося из дремавших в манеже псёнка. Санька, увидев малозаметный ещё торчок, успокоился и подставил сумку. Расплатившись, усовестился дешевизны и чуть ли не бегом бросился с рынка.

В метро псёнок проснулся и принялся упорно вылезать из сумки. Вагон был не полон и Саньке казалось, что все смотрят на них. А может, так оно и было. Псёнок с интересом оглядел соседей и, не удержавшись коготками за края сумки, снова плюхнулся вниз. «Чебурахнулся» — вспомнил Санька.

До поезда Санька хотел пересидеть у тётки, в Кунцево, да здесь не всё гладко было. Тётка, лет пятнадцать назад помешавшись на молитвах, иконах прокляла «чекистскую церковь» и устроила в одной из своих комнат что-то вроде молельни. А по вере её выходило, что собака в доме жуткий грех, да и щенок тоже...

Позвонив в дверь и пошептавшись с дядькой, Санька пошёл к лоджии и передал ему сумку со щенком. Вот ведь, иногда и первый этаж благо. Сам вошёл в дверь, увидев тётку — поздоровался. «Ну, купил что-ли?» — спросила она. «Купил» — виновато ответил Санька. «Делать вам не хрена больше» — заключила тётка, не забыв перекрестить рот и тут же укрылась за дверью «молельни».

Дядька развёл руками — так уж... Санька не обижался, он прекрасно знал, что всем в этом доме заправляет тётка — «Боярыня Морозова».

Быстренько подогрев на плите чуточку молока, он плеснул в отрезанное донышко прямоугольного пакета и вышел на лоджию. Выложенный мелкой плиткой пол лоджии был холоден. Санька накинул на плечи куртку, по лоджии разбросал в несколько слоёв газеты — у дядьки нашлись, — хоть тоже грех. Так и сидели до вечера. Щенок дремал на солнышке, изредка просыпаясь и пуская лужицы. Потом опять прихлёбывал молока и снова ложился. Санька менял газеты, да ещё дядька выходил покурить.

Вечером всё повторилось. Сумку подали с лоджии, попрощались. Минут сорок пять и Санька уже входил в своё купе. Щенка увидели только тогда, когда выяснилось, что на нижнее место поменяться не с кем — у всех дети.

Так и пришлось Саньке завалиться на верхнюю полку и держаться за ручку на стенке, чтобы ненароком не придавить малыша. Вряд ли и придавил бы: через час-полтора щенок начинал возиться, ёрзать по матрасу туда-сюда. Санька не понимал, что ему нужно. На всякий случай вышел с ним в тамбур; поставил, придерживая на площадку сцепки.

...Лужа. Через час-полтора то же самое. «Да — подумал Санька — уже и знает, где можно. Порода всё-таки». Впрочем, небольшой ущерб обнаружился утром: приняв, видимо, Саньку за оставленную в далёкой Москве матушку, щенок измусолил ему на груди совсем ещё новую трикотажную рубашку.

Вошли в квартиру. Санька закрыл щенка в комнате сына — пусть его привыкает, а сам завалился спать. Часа через четыре звонок в дверь разбудил его. «Ну что, привёз мне что-нибудь?» — заладил первым делом сын. «Да нет, ничего» — шутя ответил Санька; сын принял это всерьёз и заметно расстроился, но ненадолго.

Открыв дверь в свою комнату, Илья оцепенел: «Ой, это мне?» «Тебе — ответил Санька солидно — тебе. И вот это тоже тебе». Он показал на лужицы и на успевшую появиться в углу розоватую колбаску. «Хорошо хоть палас сообразил скатать — подумал Санька — был бы подарок».

Имя выбирали долго. Решив, что эрдель — англичанин, открыли толстенный словарь на букву «Т» — терьер-таки и выписали несколько подходящих слов на лоскутики-бумажки. Выдернули — «Tobey», умная, учёная собака. Не очень обрадовались, но решили, что сойдёт: не Тобик всё же и не Марсик.

Умным Тоби оказался невероятно, а вот учёным, из-за лени хозяев, так и не стал. Несколько команд типа «Сидеть», «Лежать», «Нельзя» и ещё что-то — вот и вся его учёность к двум с небольшим годам.

Однако, псом он оказался весьма самостоятельным. Если хозяева иногда забывали налить воды в его большую, но лёгкую полиэтиленовую миску, он брал миску в зубы и нёс её тому, кто был поближе и бросал под ноги, глядя при этом хоть и снизу вверх, но с укором: «Что же ты?»

Когда за ужином его не замечали (а это часто случалось), он демонстративно начинал облизывать свою пустую, местами обколупанную эмалированную миску; греметь ей, задевая кафель стен. Иногда номер проходил, чаще слышался рык: «Место» и Тоби, с невиданным презрением, покидал компанию.

Охотник по натуре, Тоби, гуляя вдоль берега умирающей речушки, часто делал стойку, а как-то раз ухватил и тут же зажевал размечтавшуюся о чём-то лягушку. Всех передёрнуло, только Санька меланхолично подумал: «Витамины, свежатинка. А точно, не дед, так бабка из французов».

Всех Тоби любил; мать — больше и даже, защищая её однажды от здоровенной овчарки, бросился на ту с такой наглостью и страстью, что нахалка отступила.

В общем, стоил Тоби конечно гораздо больше тех девяноста рублей, если бы ещё с ним хоть немного занимались.

* * *

В Баку скорый опоздал всего на два часа. Санька с Тоби не спешили, никто их не ждал; вышли они последними. Попрощались с проводником, Тоби даже повилял ему хвостом. Проводник улыбнулся. Было тепло, пожалуй жарковато. Кинулись к камерам хранения, хотя Тоби упорно тянул в другую сторону. Оставив почти пустой полиэтиленовый пакет, Санька сдал рюкзак амбалу, стоящему за аркой окна камеры хранения и, едва получив квитанцию, побежал следом за Тоби. Пробежали привокзальный сквер, забрели в самые глухие кусты. Никого рядом не было видно. Тоби покрутился, обнюхивая окружающие кусты, потом успокоился, присел столбиком и ненадолго забыл о пережитой суматохе.

Снова к вокзалу шли медленно и спокойно, как сородичи Тоби ходят по рингу; по пути Санька скупал в киосках и складывал в пакет всё, что ещё попадалось здесь на русском. Узнав расписание пригородных, Санька взял в автоматах билеты с таким расчётом, чтобы к месту подъехать вечерком, в сумерки.

Пошли обратно в сквер, забились в уголок, в тень. Санька сел на лавку, достал газеты. Потом поставил время подъёма на ручных часах с будильником — купил сразу после «Осеннего марафона», вот было время — и, совсем успокоившись, начал читать всё подряд. Тоби нырнул под лавку, на песочек, как всегда свалился на бок, попробовал перевалиться на другой — не получалось, низковато. Тогда он вытянулся на брюхе, положив голову на лапы, с интересом стал поглядывать на изредка пробегающих мимо собак.

Время убили незаметно. Да и что за время — два с половиной часа?

Пригородный тащился еле-еле, останавливаясь чуть ли не через каждые полкилометра. Вагон был совсем пуст и Санька спокойно пялился в левое, по ходу, окно, пытаясь высмотреть то, что ему было нужно.

Граница проходила совсем недалеко, чуть дальше — горы с ледяными даже в мае шапками. В вагон входили. Санька сначала не обратил на это внимания, но шли к нему. Санька увидел идущих и крепко струхнул: «Патруль!»

Офицер и двое тощих рядовых с автоматами на плечах подошли вплотную. Хорошо стали видны затёртые воротнички и просолёные до седины, застиранные гимнастёрки. «Документ, справка» — сказал Старшой. Санька, порывшись в карманах, достал паспорт и справку с работы, что он и в самом деле в отпуске, не бичует. «Другая справка, настоящая? Кто сюда звал, погранзона здесь, или не видишь?» — сурово, гортанно говорил Старшой.

«Да бросьте мужики — чуть ли не заканючил Санька — да в отпуске я, за мумиём сюда наладился. Были здесь ребята, сказали есть, всем хватит». «Кончай базар — оборвал Старшой — справка нэт, назад поедэшь с нами, мумиё захотел...»

У Саньки на лбу выступила испарина: «Да вы что, мужики, я же свой, вот он, паспорт. Да и денег у меня назад нет; и дома, по-правде, с гулькин хрен осталось». Вдруг он что-то вспомнил, развязал клапан рюкзака и чуть приподнял из кармашка за горлышки две бутылки своей, саранской водки, прихваченной про запас. Большой любитель запасов был Санька.

«Мужики, а может вот, договоримся. Я ж свой, дело такое, нельзя мне без мумия». Он сразу увидел, как заблестели узкие глаза солдат. Что-то пророкотал на своём гортанном языке Старшой и обе бутылки исчезли под гимнастёрками солдат.

«Слушай — сказал Старшой — хочешь мумиё, скоро выходить и вправо. Там горы небольшие, повезёт, будет мумиё. Слева тебе никак нельзя быть. Там граница. Будешь там — каюк».

«Ну спасибо, мужики, выручили, спасибо, я — как сказали; больше никуда, ни шагу» — нудил Санька. Патруль прошёл по вагону, перешёл в следующий. Тоби всё это время спокойно дремал на лавке; Санька, кое-как придя в себя, снова прильнул к окну.

Так, что-то есть... Поваленная вышка, от соседней кустики прикрывают. «Зелёных шапок» в округе не видно; болотце, кустарник плотный до самой КСП. Колючка, за ней река — по щиколотки, но быстрая.

Спуск пологий, подъём покруче. У подъёма, как на заказ, валуны в рост. Есть где отсидеться. А дальше, до горизонта, «Зелёнка» и горы, горы...

Слева — считай ничего, рядок развалюшек в полукилометре от путей. Две бабки в шароварах болтают, не переставая, встав между рельсами. Да вот, редкость — три мужика в оранжевых жилетах: один курит, двое здоровенными ключами подтягивают стыки накладок.

Пригородный начал притормаживать, Санька и Тоби двинулись к выходу. Перейдя первый путь, Санька увидел вдалеке идущий навстречу по первому пути товарняк и решил прикрыться им, потянуть время. Повозился с рюкзаком, поправил ошейник у пса. Потом отстегнул поводок, сложил его в карман и как только мимо пролетели первые пять-шесть вагонов товарного, Санька крикнул: «Тоби, за мной». Прыгнул в кусты, с трудом стал пробираться вперёд и вперёд. Тоби сопел рядом, до КСП они добрались минут за двадцать. Санька уложил Тоби у самого края КСП, в кустах, и решил, что ждать больше нечего.

* * *

Стемнело основательно. Им оставалось всего лишь перебежать эту речушку с ледяной водой, близким, щебенистым дном. Всего-то сорок, ну пятьдесят метров и — Другая Жизнь. И в той Другой Жизни будет у них, конечно же, много собачьих консервов, хитроумных ошейников и искусственны костей; будет «Кадиллак», видео и стерео и, уж обязательно, особнячок с трёмя спальнями и бассейном.

Правда, «Кадиллак» Саньке не был нужен — прилично ездил он (да и то лет двадцать назад) только на велосипеде, а видео до сих пор ни разу не смотрел. Тоби тоже не знал, что такое искусственные кости и мясные консервы для тамошних псов, обходился овсянкой. Получал иногда мосолок, а иногда втихую увлекался залежавшейся где-нибудь в углу двора падалинкой, хотя за это и драли его нещадно.

Хотелось просто — Туда, и всё. К Другой Жизни... И всего-то сорок — пятьдесят метров. Санька осторожно подполз к колючке и начал размеренно, по ряду, вырезать её и откладывать в сторону, больше всего боясь запутаться в ней. Пассатижи — те ещё, старой закалки, ручная работа, не подвели. Кромки бокорезов Санька ещё дома подправил алмазным надфилёчком, обмотанные виниловой лентой рукоятки не резали рук, да при случае могли уберечь и от тока. Он резал, понимая, что где-то, может быть, совсем рядом уже сработала сигнализация; возможно, уже мчатся сюда люди в «камуфле», да ещё и с собаками. И всё же он не спешил, аккуратно откладывая в сторону каждый вырезанный кусок.

* * *

Последний ряд. Всё. Санька напрягся, привстал. Нет — тишина; гробовая тишина, жутковато даже. Он скомандовал: «Тоби, за мной!»

Пёс радостно, по-заячьи подбрасывая верх задние лапы, прыжками поскакал к воде и врезался в неё, обдав бегущего сзади Саньку кучей брызг.

Откуда-то издалека, сбоку и сзади застучали короткие, скупые очереди. Страх сжал Саньку в комок и заставил его бежать ещё быстрее, из последних сил. Впереди раздался визг Тоби. Через несколько метров Санька чуть не наступил на него.

Пса прошила очередь и он лежал в воде, не понимая, что это с ним сучил лапами по дну, дёргался, пытаясь бежать. Санька быстро подхватил его на руки, прижал к груди и рванул к валунам, вперёд, с новой силой.

Снова застучало. Крошки щебня со дна и рикошетирующие пули секли рюкзак, били по рукам; осколком щебня Саньке срезало мочку уха. Словно колючей проволокой вырвало кусок мяса из левой лодыжки. Ещё очередь, ещё два-три прыжка и вот он — валун!

Санька свалился на бок, аккуратно положил пса на землю, подальше за валун, сбросил рюкзак, вздохнул глубоко-глубоко и долго не мог выдохнуть. Достал «чёрный пенал», вынул разовый шприц, ещё один. Две ампулы промедола. Откусив кончик одной, сплюнул кровью. Набрав шприц, сказал: «Сейчас, Тоби, потерпи» и быстро воткнул шприц в ляжку пса. Вторую ампулу Санька всадил себе в мякоть лодыжки, бросил шприц рядом с первым. Подумав, сжал зубы и мазнул клочком ваты с йодом оба отверстия раны. Поскрипев зубами и наскоро перебинтовав ногу, он начал было бинтовать Тоби, но сразу перестал.

* * *

Пёс умирал. В лёгких его хрипело, булькала жидкость; шерсть на брюхе уже ссыхалась коричневыми от крови комками.

Пёс умирал. Санька поцеловал его в замшевую кнопку носа, Тоби облизал Саньке лицо — так они давно объяснялись друг другу в любви.

«Прости, Тоби» — сказал Санька, достал из «чёрного пенала» пузырёк с «зельем», поднял с земли брошенный шприц. Проколол крышку флакона, набрал с полкубика.

«Прости, Тоби» сказал Санька и воткнул в шею пса шприц с «зельем» — самодельной, но судя по рецепту неплохой отравой.

Пёс лизнул Саньке руку, дёрнулся и затих. Минут пять Санька сидел тихо, не шевелясь, держа пса на руках и словно боясь разбудить.

Потом он встал, положил начинавшее уже остывать и полегчавшее тельце пса на землю. Отвязал от станка и расчехлил сапёрную лопатку. Отошёл за валуны шагов на пять и начал быстро, хоть и отдавало в левую ногу, копать яму. Откопал не очень глубоко, в пояс. Положил на дно ямы пса, рядом — его миску, ошейник, поводок. Засыпал сначала мягким грунтом, чуть уплотнил, потом завалил камнями. Камней вокруг хватало и холмик получился внушительным.

Сел рядом. Потряс изодранный слегка рюкзак, выбросил раздробленный всмятку приёмник, пробитую наискосок в двух местах эмалированную кружку. Не пожалел, достал из всё того же «чёрного пенала» сразу три таблетки сиднокарба и разжевав, проглотил их. Подумал, без злобы: «А точно, те же козлы и долбили, отпуск зарабатывали под водочку. Только теперь уж фиг, губа вместо отпуска».

Достал чудом уцелевшую, непочатую пачку «ВТ». Он не курил лет пятнадцать, с того года, когда родился сын. Сигареты тоже, как и многое другое, были взяты им «на случай». Достал одну, бросил пачку в речушку, закурил — и как не было этих лет, будто бы и не бросал.

Докурил. Встал. Кое-как застегнув кнопки рюкзака и обмотав его местами бечёвкой, легко вскинул то, что осталось, на спину. Тропа еле-еле виднелась в свалившейся уже с недалёких гор темноте, но теперь он Тут, и остаётся всё меньше и меньше.

...В прибор ночного видения было хорошо видно, как он вышел из-за валуна, поправил тканую шапочку и, припадая на левую ногу, зашагал вперёд и наискосок по склону.

Сухо щёлкнул выстрел и пуля легко толкнула его в затылок. Сзади навалился рюкзак. Санька упал лицом в щебень, не почувствовав никакой боли и не успев понять, что же это такое.

... Дня через три, вдоль берега по той стороне шли двое. С кетменям и чем-то похожим на русский топор. Второй отличался от первого только тем, что был заметно моложе, да за ухом у него, как и у любого российского мастерового торчал химический карандаш. Увидев их, отлетели последние птицы. Оба дружно плюнули в сторону того, что ещё недавно было Санькой. «Неверный русский» — сказал первый. «Неверный русский» — подтвердил второй. Потом они, брезгливо, кетменями стащили с правого запястья самодельный медный браслет — «узнавайку» и бросили его в речушку, недалеко от берега, отмываться.

Могилу копали долго, неспешно. Откопав, свернули «дурку» и смолили её, передавая друг другу, прислонясь спинами к холодным стенам могилы . Ещё с полчаса отрешённо сидели и молчали.

Встали. Выбрались из могилы. Стараясь не дышать, кетменями стащили в яму месиво из не до конца ещё обглоданных костей, титановых трубок, клочков зелёного нейлона и другого тряпья. Быстро засыпали, вбили у изголовья заготовленную сушнину. Наскоро изобразили нечто вроде креста.

Тот, что помоложе, достал из воды браслет и старательно мусоля карандаш, нацарапал на затеси, глядя то на браслет, то на дело рук своих: «430 033, Саранск, Казаков Александр Васильевич, 0/1/Rh-, 24.06.1954»; потом добавил: 03.05.1992 .

* * *

Двое пошли в сторону виноградников, через «зелёнку», по еле заметной тропке. Кетмени на плечах, топор болтается в руке, на топорище — смятый браслет, чернильный карандаш за ухом.

«Глупый русский» — сказал один. «Глупый русский» — подтвердил второй.

 

г.Саранск 13.03.1992 (набор окончен 03.11.1994; верстка — июль 1998)