Клуб

Клуб

Литературный Клуб:

 

О Клубе

****** 

В гостях у Раисы Дворской

******

Встреча 21 февраля 2004

******

Встреча 23 января 2004

****** 

Встреча 5 декабря 2003


******       

 

Наши авторы:
(по алфавиту)

О сборнике

 

Александр Гендель

******          

Ирина Гиндлина

******          

Татьяна Зайцевская

******          

Стелла Иванова

******          

Люся Кацирова

******          

Александр Клементьев

******          

Игорь Криштафович

******          

Яков Попелянский

******         

Владимир Самарский

******          

Семен Файтен

******          

 

Наши гости:

Григорий Бланштейн
Стихи

******

Григорий Вечный
(Германия)
Стихи

******       

Александр Казаков
Саранск, Республика Мордовия
Сиэтл, США

О себе, любимом...

Неверный Санька

О евреях и вообще ....

О людях и собаках

Разгадка русской души

О тараканах, свободе и правах человека..

******          

Ольга Королева-Дэвис
Штат Вашингтон, США
Техас. Улица секса, печали и радости

******          

Лилианна Крашенникова
Солт Лейк Сити, Юта, США
Ностальгия. Стихи

******          

Фея Литвин

******         

Валерий Певзнер
Лос-Анжелес, США
История жизни

 

 

 


 

На главную страницу Клуба

На главную страницу RussianSeattle.com

 


 

Фотографии:
Семен Файтен

 

 


 

 

Наш адрес:
club@russianseattle.com
Copyright © 1999 - 2004
russianseattle.com
All rights reserved
9 февраля 2004г.


 

 

 
Rambler's Top100

 

 

 


Александр Казаков
Саранск, Мордовия


 

О евреях и вообще...

Обвинением евреев во всех мыслимых и немыслимых грехах сегодня, пожалуй, трудно кого-то удивить. Давно уже не удивляюсь ничему и я. Но почему-то, когда я вновь и вновь слышу антиеврейские перепевы, я начинаю вспоминать. И вот что я помню.

Москва, лето 1960, я — шестилетний и московский дворик. Не поленовский: пятиэтажка, в сторонке ещё одна. Небольшой пустырь с причиндалами — песочницей, качелями и уже подросшими кустиками вокруг. У песочницы возятся москвичи, они чуть старше меня. Мы впервые гостим здесь у тётки — сестры матери. Лет десять назад тётка попала в Москву по лимиту, пожила и в бараке, а теперь вот получила две комнаты в четырёхкомнатной квартире добротного по тем временам кирпичного дома.

«Рафка, жидёнок — верещит белокурая соседская девчонка — чево ты всё время пристаёшь? А ты, косойподавилсяколбасой (это уже ко мне), тоже беги отсюда, тебя и никто вовсе сюда не звал». Я почти спокойно ухожу; меня обгоняет зарёванный Рафка: доигрался, получил-таки горсть песку в глаза. Чуть позже, в ванной он визжит, а тётя Маня промывает ему глаза и приговаривает: «Ну попадётся она мне, лахудра этакая; ну скажу я её мамаше...» А что она скажет?

Вечером мы долго не засыпаем, стучит открытая линия метро под окнами; невдалеке станция метро «Филёвский парк» — там, рядом с ней, продают то самое прекрасное мороженое, о котором я с такой тоской вспоминал уже два года назад. Завтра все мы — я, сестрёнки, Славик, Рафка, соседская девчонка — побежим к киоску, нет, тогда ещё к тележке с мороженым и кто-то будет наслаждаться семикопеечным фруктовым, а у кого-то наберётся медяшек и на тот самый божественный пломбир с кремовой розочкой за девятнадцать копеек. Но это будет завтра.

А сегодня, уже засыпая, я спрашиваю: «Мама, а что такое жидёнок?» Мать отмахивается: «Спи ты, глупости это, нельзя так говорить».

«А вот и можно так говорить, тётя Полина» — подаёт голос старшая двоюродная сестрёнка Валя еврей он, а евреи всегда лучше нас живут. Вот у нас — тараторит она — две комнаты, а нас: я, Танька, Славик, баба Люда и папка с мамкой шесть человек. А у них тоже две комнаты, а человек: дядя Гриша, тётя Маня, Фирка и Рафка только четыре. И по телефону они нам не дают разговаривать долго, скажи, Славик?» Славик на всякий случай мирно посапывает, хотя уснуть ещё вряд ли успел.

Позднее я не раз слышал от тётки: «Пятнадцать русских одного еврея кормят!» Забегая вперёд, скажу, что я так и не встречал тех евреев, которых «кормил». Время тогда было такое, прятались видно...

Но сейчас-то всё проще, и если есть они, я слёзно прошу их: «Евреи, отзовитесь, поговорим за жизнь?»

К тётке приезжал я много и часто и почти всегда меня встречала на удивление дружелюбная тётя Маня. Каждый раз перед отъездом она предлагала мне купить какую-нибудь тряпку. Помню шикарную летнюю рубашку, расписанную невиданными драконами — лучше у меня ничего не было. У неё же я покупал и первые свои джинсы (у нас они тогда назывались почему-то «текхассами») и следующие. Стоило всё это тогда 3-4-5-7 рублей. Ну и конечно же она на мне наживалась — на двадцать, тридцать копеек, а то и аж на целый полтинник! Правда, давно уже дожив до седых волос, я так и не встретил ни одного русского или мордвина, который продавал бы мне что-то так дёшево и вёл бы себя при этом так любезно и обходительно. И покупая у нынешних «коммерсантов» втридорога что-то уж очень необходимое: пакетик кофе в зёрнах себе или баночку растворимого жене я с неуменьшающейся тоской вспоминаю тётю Маню. Если умерла она — земля ей пухом; если жива ещё — дай Бог здоровья. Так и не пойму, почему же она всегда так хорошо ко мне относилась? Может быть потому, что никогда, даже в мыслях не называл её «жидовкой»?

Пусть же самым страшным проклятием проклянут меня нынешние «спасатели России» и пусть этим проклятием будет: «Чтоб тебе всю оставшуюся жизнь всё только у жидов покупать!» Я согласен.

Чуть позднее читаю Кассиля; в «Кондуите и Швамбрании» нелепые вопросы засыпающего младшего брата: «Лёля, А наш папа еврей? ... Лёля, а наша кошка тоже еврей?» Тогда мне это ещё смешно. (Сейчас, честно говоря, немножко тоже).

Из более поздних воспоминаний: Саранск, 1972 год, осень. Мы переезжаем в первую свою «настоящую» (газ, вода, канализация) квартиру. Сестра уже нашла себе подружку из числа будущих своих одноклассниц. Подружка приходит к ней однажды с мелком в руке, что-то шепчет ей на ухо, как потом выясняется — зовёт на «дело». Мать настораживается, выглядывает в подъезд и! о ужас! на двери соседа корявая звезда Давида, а рядом неокрепшим детским почерком выведено: «Здесь живут евреи». Да, неплохие познания для начинающей девятиклассницы. Мать быстро и аккуратно стирает всё влажной тряпкой, а подружка с этого дня предпочитает заходить к нам когда матери нет дома. И хотя цивилизованная родительница наша недалеко ушла в юдофобии от сестры-москвички, но сосед — её сослуживец, к тому же, как говорит она, белорус, пусть только и по паспорту. Среди белорусов мне жить не приходилось, но почему-то я думал, что на белоруса сосед не похож.

Вот в это время мне и стало казаться, что уж теперь-то я в евреях должен разбираться. Тем большим было моё разочарование, когда мне доложили, что симпатичная чёрненькая девчонка из параллельного с сестрой класса и её кудрявый, как Пушкин, брат Сергей — мой ровесник, с которым мы не раз прихлёбывали «из горла» бормотушку — тоже евреи! Это только фамилия у них мордовская, по отцу, а мать — еврейка! Надо же, какое коварство! Ну ничего, переживём и это.

Год 1977, июль, Приполярный Урал. Полуистлевшая избушка на краю таёжной проплешины. Уральский хребет километрах в пятнадцати западнее. В центре проплешины пятачок из брёвен для посадки вертолётов.

Метрах в ста от избушки быстрая и мелкая речушка, в которой, если повезёт, мы изредка ловим давно забытую на «Большой земле» чудо-рыбёшку — хариуса. Чуть дальше — две палатки студентов университета имени Патриса Лумумбы. Они будущие геологи и здесь на практике.

«Комплексная» компания из студентов и нас, работников геофизической разведки у вечернего костра лихо, стараясь не уступать друг другу, глотает брагу; а допив её, делит «на троих» чей-то флакон одеколона.

Наш бугор — хохол Вася Литвиненко заливаясь травит еврейские анекдоты. Мы пытаемся добавить что-нибудь в том же духе, но все наши потуги и одной его байки не стоят. Дня через три хозяин здешних мест манси Володя, стрельнув у меня из моего НЗ сигарету с фильтром, более чем ровным голосом говорит мне: «Вася ваш нерусский, еврей однако».

«......а?» — и нижняя челюсть у меня отвисает.

«В прошлом году пили мы много, дрожжей много было — продолжает Володя — он блевал сильно, я держал его у камней. Боялся, в воду упадёт. Потом курил, а он всё плакал, что еврей, а начальник его не любит и бумажку не даёт» выдал всё Володя. Тут я и понял, почему бугор наш не вылезал с «поля», ведь в конторе, в «камералке», работали люди с допусками. Да не с какими-то «Филькиными грамотами» — у одного деда допуск был, в своё время, на уровне наркома геологии. Пропуском в «камералку» была только анкета, а вовсе не развесёлые Васины байки. Да уж, рассказал бы кто такое — я бы не поверил.

Следующая встреча с «детьми Сиона» состоялась у меня в 1979 году в Севастополе, летом. В месте, явно не предназначенном для таких встреч — на турбазе Минобороны СССР «Севастополь». В компании нас трое: я — чебурашка (точнее просто трудно сказать — метис ли, квартерон); Саша-русский, москвич и Саша-еврей, ленинградец. Откуда мы — не знаем, о работе ни слова. Все здесь с каких-то ящиков или ящичков. Теперь-то я не ошибаюсь: нос выдаёт «кореша», образно говоря, с головой. Впрочем, всё это нисколько не мешает нам довольно дружно «кучковаться». Но в конце концов Сашу-еврея подводит это «их» (врождённое что-ли?) дружелюбие. К прощальному костру он приводит двух малознакомых всем салажат-курсантов какого-то Львовского училища и те, вылакав явно лишний пузырь сухача, начинают орать примерно так же, как орал пьяный подпрапорщик Слёзкин в купринской «Свадьбе»: «Жжыды! — только вместо «А зачем вы распяли господа Иисуса Христа?» — салажата верещали: «Обсосал нас, на похмелку ничего не останется...» и ещё что-то в этом роде. По своим углам расходились мы несколько растерянными, но забылось и это.

Ещё позже помню тестя. Он, геройски прошедший страшную войну интернационалист; гордый потомок чингизидов, после удачно провёрнутого дела сидит на кухне, с наслаждением пьёт чай и приговаривает, отставляя в сторону обжигающий стакан и потирая руки: «Где татарин прошёл, там еврею делать нечего». Почему, интересно, именно еврею?

Своеобразное признание за эталон?

Ну и потом много было у меня встреч и знакомств, коротких и подлиннее с евреями (говоря языком ещё союзного телевидения) хорошими и разными. Чаще — с хорошими, наверное, мне везло. Расскажу немного об одной из последних встреч.

Серьёзный мужчина; в прошлом фронтовик, шеф известной в Мордовии фирмы, заслуженный строитель Мордовии. Моя жена работала под его руководством несколько лет; я же познакомился с ним позже, когда он был уже в опале. Года три назад, начиная полуподпольно свою выездную тягомотину, я подкатился к нему как-бы издалека, за советом. Он был немногословен, но в конце разговора, вздыхая, сказал: «Детей нужно увозить отсюда — вздохнул и повторил — детей нужно увозить». Месяца три назад он увёз не только детей, но и внуков. Он мог бы, по-моему, уехать и раньше: в Штатах у него были родственники, да и пострадал он крепко ещё в перестроечные годы. В его фирме множили тогда на «ксероксе» «Собачье сердце», что-то ещё, а своим начальникам отделов он сам дарил копии изъятого уже тогда «Нашего современника» с пикулевским «У последней черты». Тогда, году в восьмидесятом, прочитал это и я. К счастью, (а может не только в счастьи дело?) читали всё это и в мордовском обкоме партии. Только поэтому партбилет, поспешно отнятый у Леонида Борисовича в горкоме партии, вернули ему уже в обкоме. Но из директорского кресла ведущего проектного института Мордовии его всё же пересадили на простенькую табуретку рядового инженера межколхозного строительного объединения. Он не роптал, ни с кем не воевал и никому ничего не доказывал. Просто работал и ждал, когда все его дети поймут то, что он, старый и мудрый еврей, давно понял.

В повести «Зона» Сергей Довлатов озвучил одного из своих героев утверждением: «...настоящий эстонец должен жить в Канаде...» Набравшись наглости, я рискну продолжить: «...настоящий еврей должен жить в Америке. На худой конец — в Израиле. Но не в России и не в Мордовии; не в Москве и не в Саранске». Уже слышу со всех сторон одинаково грозное: «...Что???» и умолкаю, вовремя вспомнив слова ещё одного, уважаемого многими еврея: «Не будем спорить о вкусе устриц с теми, кто их ел». Шалом, евреи!

P.S. Времени прошло много, очень много. Давно разменяла шустрая тётя Маня ту коммуналку на две двухкомнатные квартиры и старшая из моих двоюродных сестёр тоже оказалась неплохо устроенной в Москве. Ещё раньше младшая переехала с тёткой в лучшую, хоть и служебную квартиру. Дом тот, за последний десяток лет, я видел от силы раз, проезжая по-случаю в сторону «Кунцевской». Дядя Гриша давно умер; что стало с тётей Маней и Рафкой я не знаю. Фира вышла замуж и уехала в Канаду.

Сергей, не дождавшись тридцати трёх, шагнул с крыши девятиэтажки — его окно на пятом этаже показалось ему низковатым. Сестра его, уже после похорон, вышла замуж за еврея. Родила сына, потом и дочку. Сильно похорошела после родов и уезжать, кажется, никуда не собирается.

Где бичует Вася Литвиненко я не знаю. Скорее всего он по-прежнему трамбует снега Азии широкими, подбитыми лосиными шкурами, мансийскими лыжами.

Не знаю, я где и чью Родину защищают теперь те львовские курсанты.

Саша-русский тянет лямку в какой-то из бесчисленных московских шарашек.

Саша-еврей года два назад уехал в Америку; там жили и живут плохоскрываемые им родственники.

Я — всё ещё в Саранске. Зато я не еврей...

22.02.1993 г. Казаков Александр Васильевич

нск 11/01/2000