Алексей Баталов
Глава из книги мемуаров "Пан или пропал!"
известного спортивного журналиста Евгения Рубина

 


К
серым корпусам Дома на набережной двенадцатая школа стояла лицом. А другой стороной она смотрела на Лаврушинский переулок. Там, напротив Третьяковской галереи есть высокий жилой дом, тоже в мои юношеские годы имевший название, правда, неофициальное, - "писательский". Квартирами в нем распоряжался Союз писаталей и там жили многие литераторы, в том числе известные. Отпрыски некоторых учились в нашей школе. И среди них - пасынок писателя-юмориста Виктора Ардова, сын от первого брака его жены, актрисы Центрального театра Советской армии, будущий Народный артист Алексей Баталов.

Фамилия эта была известна всем. Даже в школе многие были уверены, что Лешка (так его тогда звали соученики) - сын Николая Баталова, артиста МХАТ, который прославился, сыграв главную роль в картине "Путевка в жизнь". На самом деле отец Алексея - младший брат того, главного, Баталова, тоже работавший в Художественном. У него было звание Заслуженный артист республики, но, подозреваю, обязан он был этим семейным связям - родня Баталовых такие столпы советской сцены, как Андровская и Станицын. Будучи школьником, я - спасибо маме - посмотрел во МХАТ"е едва ли не все спектакли. Лешкин родитель был занят в единственном - горьковском "На дне" - и исполнял второстепенную роль подмастерья сапожника Алешки, который мог запомнится лишь тем, что под собственный аккомпонимент на балалайке пел частушку: "Кабы мое рыло некрасиво было, то меня б моя кума вовсе не любила".

Лешка был старожилом двенадцатой - учился в ней до и после эвакуации. Когда я поступил туда в 7-й класс, Баталов учился в 8-м. Никаких шансов перейти в 9-й у него, закоренелого двоечника и прогульщика, не было. И перед окончанием учебного года он исчез, решив попытать счастья в другой школе. Долго о нем не было ни слуху, ни духу. Возник он неожиданно, причем уже в нашем классе, проучился почти до выпуска и снова пропал.

Был Баталов и у педагогов, и у ребят на особом положении. Все к нему относились, как к молодому человеку, который значительно старше своих одноклассников. Не по возрасту старше, а более зрелым, духовно сформировавшимся, опытным, понимающим, что почем в этой жизни. Так оно и было. Эвакуировался он вместе с театром, где служила мать, подрабатывал там, расставляя декорации, и общался в основном не просто со взрослыми людьми, а с особой их категорией - артистами.

В том, что театр - единственное будущее Баталова, была уверена вся школа. Но считалось, что он - прирожденный комик.

. . . Долгий звонок возвещал о большой перемене, мы захлопывали крышки парт и гуськом направлялись к двери с черной табличкой: "00". Младшеклассники, создававшие в уборной тесноту и вообще мешавшие нам своим присутствием, изгонялись в коридор. Богатеи раскрывали коробки с "Казбеком", курящие делали первые затяжки, а Лешка приступал к работе - пел Вертинского.

Александр Вертинский, только что возвратившийся из эмиграции, был предметом такого же всеобщего поклонения в 40-е годы, как Высоцкий в 60-е, 70-е и 80-е. Как и тот, он первое время выступал только в закрытых концертах на окраинах Москвы. Афиш не было, но весь город как-то узнавал о времени и адресе очередного концерта, и за два-три часа до начала у зала собирались несметные толпы. Песни на собственные слова и музыку, которые он пел в сопровождении превосходного пианиста Михаила Брохеса, стали тут же известны всем, хотя пластинки Вертинского не продавались.

На Высоцкого он походил только популярностью, которая возникла и достигла высших пределов вопреки желанию властей. Во всем прочем они антиподы. Можете вы представить себе Высоцкого во фраке, поющим, облокотившись на концертный рояль и под его аккомпонимент, жестикулирующим холеными руками с длинными пальцами, на одном из которых перстень с крупным бриллиантом, излучающий в зал лучи? В такой же мере немыслим бренчащий на гитаре Вертинский в джинсах и в свитере.

Я жду вас, как сна голубого,
Я гибну в любовном огне.
Когда же вы скажете слово?
Когда вы придете ко мне?

Или в уста Вертинскому - о Нинке, которая "жила со всей Ордынкою":

Она ж хрипит, она же грязная,
И глаз подбит, и ноги разные,
Всегда одета, как уборщица.
Плевать на это, очень хочется.

Все говорят, что не красавица,
А мне такие больше нравятся.
Ну что ж такого, что наводчица?
А мне еще сильнее хочется.

Но песни и того, и другого пережили их авторов. Потому что оба гении. И каждый выражал затаенную тоску своего поколения, старший - тоску по безвозвратно ушедшей человеческой жизни, младший тоску по свободе самовыражения.

Чем сразу покорил Вертинский нас, 16-летних мальчишек, знавших лишь понаслышке о "влюбленно-бледных нарцисах", "лиловых неграх" и "бананово-лимонном Сингапуре", я и теперь не понимаю. Но мы ждали его песен в исполнении Баталова, как праздника, хотя повторялся он, этот праздник, ежедневно, с перерывами лишь на выходные и те дни, когда Лешка прогуливал школу.

Каждый из нас и сам мог напеть любую песню Вертинского - мы знали все наизусть от первой до последней строчки. Но мы хотели слушать поющего их Баталова. Он делал это виртуозно, чуть-чуть, как Вертинский, грассируя и жестикулируя. Он даже немного бледнел, как тот. Однако это была не копия, а, скорее, шарж: в каждом звуке и жесте угадывался едва заметный гротеск.

Во время малых перемен мы тоже не скучали. Баталов развлекал нас, то пародируя знаменитых артистов, то превращая уборную в скотный двор с кудахтающими курами, блеяющими овцами, мычащими коровами, хлопающими крыльями петухами. Все, что он творил на переменах, выдавало в нем несомненный комедийный дар. Он и в "Горе от ума", подготовленном нашим классом к какому-то праздничному вечеру, играл не Чацкого, а Фамусова, и появлялся на сцене в халате с кистями и ночном колпаке. Кто бы мог тогда подумать, что будущие персонажи Баталова герои "Дела Румянцевых", "Девяти дней одного года", "Дамы с собачкой"?

В классе Баталова не жаловали. На школьных вечерах он без зазрения совести атаковал самую эффектную девочку, не им приглашенную, и норовил назначить ей свидание. Ее ухажер кипел от негодования, остальные были с ним солидарны. С другой стороны, Алексей более чем сдержанно относился к хорошо одетым, сытым, не считающим денег соученикам, уверенный, что больше, чем они, заслуживает достатка.

У него же никогда не было гроша за душой. Носил он сапоги из грубой кожи, старые пиджаки и мятые брюки. Когда я однажды явился на урок в первом моем приличном костюме, который родители купили у приехавшего из Германии знакомого, Баталов сделал мне замечание:

-Так носить хорошие вещи нельзя. К такому костюму должны быть соответствующие обувь и рубаха. И нужен галстук. По мне - или так, или никак.

Из одноклассников самым близким его приятелем стал я. Видно, на его выборе сказалось то, что я по младости, по глупости не умел скрыть телячий восторг перед его талантливостью. К тому же у нас с ним была общая подруга, ставшая через несколько лет его первой женой Ира Ротова, дочь художника-каррикатуриста из журнала "Крокодил". До войны он прославился, как иллюстратор к произведениям Ильфа и Петрова, а в годы нашей дружбы отбывал срок по статье, карающей за контрреволюционную деятельность.

Случалось, мы с Баталовым забалтывались, выходя из школы, и я, чтобы не прерывать беседу, шел провожать его до дому. Как-то он предложил: "Зайдем?". Я согласился и не пожалел.

Ардовы жили в простороной трехкомнатной квартире. Одна комната служила столовой, другая - спальней, третья - детской: у Ардовых было два общих сына, Боря и Миша, младшеклассники нашей школы. Баталов помещался в четвертой, которая не считалась "полезной жилплощадью", т.е. с нее не взималась квартплата. Она не отапливалась, была, если память мне не изменяет, без окон. Такие служат либо кладовкой, либо жилищем домработницы.

Вещей почти не было: маленький письменный стол, узкая койка и шкаф. Словом, ничего заметного, если бы не стены. На одной висел натюрморт, написанный Баталовым, который хорошо рисовал. На другой - фрачная пара, котелок и трость с набалдашником. Рядом - фото Лешки, облаченном во все это великолепие и с тростью в руке: ни дать, ни взять - опереточный герой. В углу висела икона и под ней теплилась лампадка.

Теперь такое убранство комнаты молодого человека никого бы не удивило: его сочли бы данью моде. Тогда это выглядело театральной декорацией. А такое украшение, как икона, - во всяком случае в городской квартире - грозило ее владельцу, тем более молодому, крупными неприятностями в виде выговоров, общественных порицаний, изгнания из комсомола. Впрочем, Лешка, чуть ли не единственный из класса, в комсомоле не состоял.

Незадолго до выпускных экзаменов Баталов снова ушел из школы. Не знаю - спрашивать было неловко, - получил ли он аттестат зрелости и сдавал ли выступительные экзамены в ВУЗ, но, как и все мы, осенью 47-го года стал студентом. Его приняли в училище МХАТ. Отличалось оно от остальных ВУЗ"ов тем, что не имело военной кафедры. Это значило, что окончивший не получал звания офицера запаса и подлежал призыву в армию. Так что, пришлось Баталову облачиться в солдатское обмундирование и постричься наголо.

Службу он проходил в Центральном Театре Советской Армии. Ездил туда, на площадь Коммуны, из казармы. Уже тогда начал сниматься в кино и играть в театре. Первые его актерские работы я видел. В учебном фильме для военнослужащих он показывал, как собирать и разбирать станковый пулемет. В спектакле "Закон Ликурга" исполнял бессловесную роль американского полицейского.

С Баталовым-известным актером я уже не виделся, а лишь однажды говорил по телефону. Это было, когда я работал в "Советском Спорте". По случаю какого-то события - то ли открытия футбольного чемпионата, то ли отъезда сборной не первенство мира - мы печатали напутствия видных деятелей: ударников, ученых, артистов. Я раздобыл номер телефона Баталова и позвонил. Он сам взял трубку и вот такой примерно разговор у нас получился:

-Это Алексей? Добрый день. Меня зовут Евгений Рубин. Помнишь такого? Мы вместе учились в двенадцатой школе.

После некоторого молчания он ответил неуверенным голосом:

-Фамилию твою вспоминаю. Но как ты выглядел, не могу припомнить. А по какому ты делу?

Я изложил свою просьбу.

-Да я ведь спортом не интересуюсь и никаким боком с ним не связан. Так что, извини.

На том мы с ним и распрощались.

Что к спорту он равнодушен, было мне известно еще со школьных времен. Но знал я и то, что это редко останавливало и более известных, чем он людей, от соблазна лишний раз увидать свое имя в газете с миллионным тиражом в компании других знаменитостей. Баталов оказался редким исключением.

 

 

Евгений Михайлович Рубин любезно предоставил редакции "Русского Сиэтла" главу из своей новой книги "Пан или пропал!". Автор 40 лет занимается спортивной журналистикой. Но его воспоминания не только о спорте.

В книге также:

  • Москва до и после 22 июня 1941 г.
  • Забытые слова - эвакуация, вагоны, теплушки
  • Школа у Дома правительства
  • Встреча с товарищем Вышинским
  • Адвокат в городе, построенном на костях з/к
  • 19 лет в "Советском спорте"
  • Любовь - первая и последняя
  • Эмиграция и эмигранты
  • 20 лет на радиостанции "Свобода"
  • "Новый американец", "Новая газета", "Новости" - рождение и смерть
  • Сергей Довлатов без нимба

Среди героев книги:

  • Алексей Баталов,
  • Евгений Евтушенко,
  • Юрий Трифонов,
  • Николай Озеров,
  • Лев Яшин,
  • Борис Майоров,
  • Эдуард Стрельцов,
  • Валентин Иванов,
  • Анатолий Тарасов,
  • Аркадий Чернышев,
  • Виктор Тихонов.
 
Обьем книги 508 страниц.
а также две вкладки иллюстраций.
Книгу можно приобрести только у автора.
Цена - 15 долларов + 2 доллара за пересылку.
Чек или money-order посылать по адресу:
Evgeny Rubin, 35-05, 87 Street, Apt. 5E
Jackson Heights, NY 11372

 



Адрес:    webmaster@russianseattle.com
Copyright © 1999 - 2000 russianseattle.com
All rights reserved

Последнее изменение: 17 февраля 2000 г.