* - Нострадамус, II катрен I тома «Центурий», перевод В. Завалишина
** - Нострадамус, из «Предисловия к Центуриям для сына Цезаря

Мишель де Нотрдам – доктор медицины, знаменитый астролог и прорицатель
Жан-Эме де Шавиньи – его ученик и секретарь
Симон – старый слуга де Нотрдама
Действие происходит на юго-востоке Французского королевства в городе Салоне в середине июня 1566 года

Ранний вечер. В окнах ясный закат. Небольшая комнатка, мебель здесь темных тонов, подстать всему дому – угрюмому, молчаливому, основательному и достаточно вместительному, в два этажа. Из комнатки через приоткрытую дверь видно помещение куда более обширное, зала не зала, столовая не столовая, интерьер его также весьма строг – дубовые панели на стенах, сундуки из почти черного от времени дерева, лавки и длинный пустой стол. О некотором достатке и научных занятиях хозяина говорят несколько гравюр в толстых рамках, огромный том в кожаном переплете с массивными медными застежками и изящная статуэтка аиста у окна. В резном шкафу стоят на полках большие вазы молочного стекла и столовая посуда, но все это как бы прячется, будто навсегда испуганное общей атмосферой, царящей в доме.

Закат гладит маленькие слабые лапы совсем нестрашного дракона на первой от окна гравюре. Гладит он и бегущих к сказочному зверю настырных крошечных человечков с длинными копьями в руках. Закат медленно уходит в холодеющие, измученные утренним дождем поля и зря растраченное его золото бесследно исчезает за холмами. Но окна еще светлые и огня в доме не зажигают, будто ждут чего-то от ситцевого этого неба, городка и монастырского шпиля за пригорком. Вечер на дворе стоит пустоватый, какие бывают после дневной непогоды, хмурый и брюзгливый.

Симону давно хочется заговорить, но Жан сидит в глубокой задумчивости, расстроенный болезнью хозяина. Беспокоить его неудобно. Вот они и молчат оба, в полутьме, вслушиваясь в шорохи старого дома. Анна увела детей на дальнюю половину, чтобы не беспокоить мужа. Вот и слушай теперь только воркотню рассохшихся досок да мышиную возню. Пахнет, перебивая обычные домашние запахи еды и дыма от очага, теми особенными снадобьями, которыми пользуется хозяин во время своих ночных занятий. Принюхиваясь, Симон различил даже слабо ладан и, неожиданно, фиалки. Да уж, сколько ведь лет знает он своего хозяина, но тот не перестает удивлять причудливыми своими выдумками. Наконец Симон не выдерживает, - что уж так пригорюнился Жан, все еще поправится.

- Вот и лето в этом году насквозь сырое, верно ? Давно это было, годков пятнадцать тому назад, урожай начал гнить на полях и скотину нечем стало кормить, как тут прожить ? Вы и не припомните, наверное ?

Жан вздрогнул, потер лоб и повернулся к старику. Он с трудом оторвался от своих печальных размышлений.

- Да нет, Симон, я думаю, не позже, чем завтра, погода наладится. Посмотри, какой яркий закат !

- Яркий-то он яркий, только вот уж очень в красноту отдает. Может, протопить слегка, хотя бы только у него в кабинете, ведь вчера только знобило ? От этих дождей в воздухе такая сырость стоит, ужас просто.

-  Сухое тепло ему полезно, но топить – это уж вовсе ни к чему. Уверяю тебя, утром все встанет на свои места. Солнце просушит город еще до обеда.

-  Ну как знаете.

Старик проворчал еще что-то себе под нос. Да и что, в самом деле, объяснишь этим сумасбродным молодцам. Навредит, не навредит. Полезно, бесполезно. Повидал бы Жан с мое, тогда бы и говорил. Такую жизнь ни по какой книге не изучишь.

-  Лето ни к черту. Что ж такое в самом деле ? Когда, ты говоришь, дожди случились затяжные ?

  Еще при короле Генрихе. Как раз сын у него родился. В те времена не так-то дрались по всем углам. Люди куда добрее были.

  Уж будто бы. Как учредил он Огненную палату, так за еретиками по всему королевству гонялись. А бунт в Гиени ?

-  Это, сударь, не наше дело, пускай богословы да монахи с кардиналами разбираются. Лет за семь как раз до бунта мы с хозяином познакомились. Тогда еще мор был в Провансе. Не встреть я господина Нотрдама, отдал бы Богу душу. Посмотрели бы вы, что творилось кругом.

Симон прикрыл глаза и даже покачал головой. Потом продолжил с прежним жаром, как видно, те далекие события волновали его до сих пор.

- Чад, дым, вонь. Ад, да и только. Лекари, те, что были, разбежались. Шатались по городу две команды в балахонах, капюшонах кожаных. Подступятся, например, к дому, а там уже и в живых никого нет. Тогда сейчас начнут мертвых крючьями выволакивать, иногда и дом сожгут, если на окраине. Я как раз у кумы гостил, так в горячке и свалился. Господин священника местного пользовал и на меня обратил внимание, пилюль своих дал. Как сейчас помню, розовые такие, шершавые, цветами пахнут. Осмотрел он меня и говорит: « Отлежись немного, Симон, а как станет лучше, бросай комнатенку эту и перебирайся за город, хотя бы ко мне. Без помощника тяжело приходится. » Да, вот так и сказал. Куда тут денешься, кругом зараза. Причем и дожди как раз пошли. Речушки разлились, а ведь юг, жара, ил гниет, еще пуще мор разошелся. Как только мне чуть лучше стало, сразу к хозяину подался. С тех пор прошло лет двадцать, не меньше. Вы не поверите, однажды подступились к нам трое, бродяги или еще какая шваль, в городе никакой ведь власти не стало, вот и шуровали вовсю. «Деньги, - орут, – давайте!» Я и то струхнул немного. А хозяин, как они поближе подобрались, отходил их своим посохом как следует, да я еще добавил. Чистые собаки, заскулили, и прочь убрались. Еда, так себе, по крошечке на брата. Позже кое-как жизнь наладилась. Вернулись городские старшины, прислали нам мальчишек пошустрее, помогали снадобья толочь и разносить. Холмы, воздух чистый, красота. Часто эти годы вспоминаю, дело-то к старости идет, что тут поделаешь. А вот хозяин наш тогда уже был статный, важный, кто из благородных если приедет просить домашних лечить, так хозяин к нему выйдет не спеша, остро так глянет, приезжий сразу робеет и заговаривать.

-  В этом ему не откажешь. Есть. И все-таки зря он поехал в Арль. Где-то его по дороге продуло, приехал совсем больной. Не хотел я его пускать. Съездил бы Сезар, передал извинения. Оба мы недоглядели.

-  Зря, действительно. Но Анна допекла, поезжай да поезжай. В прошлый-то раз, года два назад, когда весь двор сюда пожаловал, что-то у хозяина с ними не заладилось. Вечерами хмурый приходил, недовольный.

Шавиньи кивал и вспоминал непогожие эти октябрьские дни. Казалось, под низким небом померкли даже роскошные бархатные одежды придворных. Совсем не то было у них настроение, как при въезде в Салон. Король Карл петушился, одежды у него были темно-красные, а уж сбруя изукрашена цацками, любо-дорого взглянуть. Хотя, что там душой кривить, мальчишка-король к тому времени уже показывал кое-какую стать, только вот как-то нехорошо вытягивал шею и неловко выставлял вперед лоб, ничего, пройдет с годами, научиться держаться, как подобает. Стоило только взглянуть на королеву-мать. Тогда Екатерина уже знала, сколь правдивы пророчества учителя и все же приехала снова. Что ж, будущее только одно, но, может быть, она надеялась обойти опасность стороной, после того несчастливого турнира, когда погиб ее муж, Генрих II, она стала осторожной даже и в замыслах. А уж замыслы эти у этой полной женщины, с вечно сжатыми, словно в приступе дурноты, губами и апатично полузакрытыми глазами, были невероятно честолюбивыми. Европа была ей, пожалуй, мала. Поговаривали и о языческих куклах в дальних покоях королевского дворца, о магических медных зеркалах, только не ему, Шавиньи, об этом судить, за такие размышления можно и на плаху угодить. Слышал он и о том турнире, небывало пышном. Еще бы, свадьба дочери короля Генриха Маргариты с герцогом Савойским и сестры – с королем Испании Филиппом. И черт дернул его связаться с этим шотландцем, графом Монтгомери. Как уж у них вышло, трудно теперь сказать, но, как и предсказывал учитель, король был смертельно ранен в лицо и вскоре умер. Много страхов они тогда пережили, под Парижем сброд сжег портрет учителя, грозились то же сделать и с ним самим, как с отъявленным еретиком. А здешней голытьбе только поддакни. … Да, сколько воды с тех пор утекло. Вот и этот юноша, брат Карла, Франциск. Сломленная горем Екатерина Медичи вызвала тогда учителя к себе, он кое-что рассказывал по приезде. Как боялась она входить в магический круг перед зеркалами, как пришлось держать ее за руку, так пугали королеву заклинания, хотя, казалось бы, и сама зналась со многими колдунами. Но то, что случилось потом, потрясло обоих – в тусклом свете появилось видение комнаты, по которой шел юный Франциск, не отрывая взгляда от матери. Обойдя комнату кругом, молодой король исчез, это означало скорую его смерть. Потом появилось видение его брата, нынешнего короля. Тому, - учитель сообщил по большому секрету, - суждено править страной четырнадцать лет. Дальше не рассказывал, но ясно было, что править будет третий сын Медичи. Вот ведь странная штука, ведь король Франциск действительно умер в начале декабря. К учителю валом повалили знатные дамы и господа, желающие узнать будущее.

Шавиньи поежился. Симон все бубнил.

Для чего так уж стараться, только век себе сократишь, тут уж сколько отпущено, столько и проживешь. Другое дело, знать то же королям, от них слишком многое зависит. Да, вот и тогда, это уж он сам, Жан, мог бы показать и под присягой, учитель однажды утром попросил осмотреть родинки на теле путешествующего с Екатериной Медичи рыженького паренька, десятилетнего принца. До чего упрямый оказался, пока наставник не приказал, даже и слушать не хотел. Как он тогда взглянул на спину мальчишки, так только брови сдвинул и негромко сказал, указывая на три крупные родинки, одна под другой, что перед нами не только будущий король Наварры, но и величайший французский король. Вот тут учитель допустил какую-то ошибку, ведь выходит, что гугенот попадет на королевский трон, разве такое может быть ! Генрих, Генрих, еще один, посмотрим, что у него выйдет. Вот это как раз сильно расстроило Медичи, в голове не укладывалось. Королевство раздирается войнами в клочья и чтобы объединить его, надо быть по меньшей мере великодушным и всесильным рыцарем прошлого, подобно королю Людовику Святому.

Смешались плохое настроение, сильный ветер и огни эти грустные в соседских домах. Тут пол у двери затрещал так, что Шавиньи вздрогнул, нахмурился и сердито поддернул рукав вверх, он устал за эти несколько дней, чувствовал себя скверно, а тут еще занемог и учитель. Симон опять прикладывался в погребе к чарочке, вон какие прожилки красные под глазами. Повидал-то он и в самом деле много. Вот только что-то слишком уж он разболтался.

Между тем Симон встревожено покосился на дверь, никого, но встал, выглянул. Осторожно, будто по скользкому ступая, вернулся обратно, оперся о стол и наклонился к Шавиньи поближе.

- Старый я, жизни совсем немного осталось, вижу, вы хозяина очень уважаете и он к вам по-хорошему, вот поэтому и скажу, только все одно, как ни крути, выходит, сударь, - Симон еще понизил голос, который стал от этого хриплым, Жан почувствовал, как холод пробежал у него по спине, коснулся затылка, старый слуга обернулся, лицо его настороженно вытянулось, наконец он проговорил, - хозяин-то чернокнижник, колдун то есть. Вот уже сколько лет в городке этом живем, все нас знают, а как на базаре наторгуешься с крестьянкой какой-нибудь краснорожей до крика, так тебе вдогонку и прошипят: «У ведуна-чернокнижника и слуга – чистый бес!» Теперь вот еще что вспомните, вот когда вы в Лион уезжали, осенью, года три тому назад, когда хозяину первый раз плохо сделалось. Слышу я с лавки своей, вон той, под лестницей, у печи, стонет кто-то, а ночь на дворе стоит темная, самая глухая пора. Перекрестился, головой потряс, нет, не чудится, и правда кто-то стонет, по имени меня зовет. Понял, наконец, что со второго этажа, потащился туда. Вы же понимаете, знаю я, конечно, что он там, в кабинете, ночами-то делает. Заходил иногда. Еду ему принесешь, еще чего-нибудь, но такого и представить себе не мог: по всей комнате туман ли, дым ли, не понять, как морок, волнами ходит, тяжело так переливается. Хозяин сидит у самой двери, только, видно, отворил ее и совсем отказали ноги. А в чаше на треножнике булькает что-то, пар оттуда поднимается, и запах, никогда не забуду, у меня со сна и то в голове мутиться стало, так иногда травы теплыми вечерами на пустырях пахнут, белена, дурман – только во сто крат сильнее, аж дыхание перебивает. Вытащил я хозяина из комнаты, водой сбрызнул, гляжу, а он весь так и дрожит. «Давайте, - говорю, - госпожу позовем да Сезара, помогут» – «Нет, - шепчет, - негоже их в такое дело впутывать, сами разберемся.» А уж когда сволок его вниз, усадил в кресло, только он отдышался и так-то мне говорит : «Ты, Симон, не пускай его !» – «Кого его, хозяин ?» Но он, как в горячке, все твердит: «Не пускай его, Симон, ломиться будут, так ты, прежде чем аркебузу доставать, прочитай молитвы, какие знаешь, он и отстанет».

Тут уж что спрашивать, и так, яснее ясного, кто его напугал. Другой раз, вот так же, по вечерней зоре, пошел наверх. Прохожу мимо его двери, а там, в кабинете, что-то как шарахнется. Зашипело, будто кошка, и крылья захлопали. Меня аж мороз по коже подрал, будто спину ледяной водой окатили. Перекреститься, верите ли, сударь, от страха не мог, еле вниз спустился, иду и думаю, как бы кто сзади не кинулся. А госпожа, она, думаю, и знает, да только губы поджимает да молчит, - что и скажешь, теперь уж хозяин - человек известный, она и не мешается.

- Плетешь ты, Симон, невесть что, как пьянь всякая на базаре. Шавиньи почувствовал, как сильно и сам испугался, даже сердце заломило. Такие мысли посещали и его , но он все думал, что привык к тайной и такой притягательной жизни своего учителя, ради которой бросил он и карьеру в городском парламенте и возможное теплое местечко в дядиной торговле. А будущие роли великолепные - это депо сомнительное, и игра пока серенькая идет. Только надежды. Глупые, больные надежды одолевают, с толку сбивают и все зовут, зовут куда-то, росчерками острых крыльев.

- Не скажите, сударь, не скажите. Вот уж я, и неученый совсем, а понимаю, что такого человека ни до этого дня, ни после не повстречал, да и не встречу уже. Вот года четыре тому назад, на дорогах стало неспокойно, бродяги да любители легкой поживы как раз угадали под неурожай и баламутили крестьян. Дело летом было, жара стояла, хотел полить деревья в саду, так будто кто под локоть меня толкнул, понесло меня на окраину, к старым конюшням, где стена желтая, глухая. Поля уже видны, изгороди и старая мельница. Смотрю, - хозяина окружила целая толпа таких шалопаев, он, как видно, ходил в лощину, за пастбищем, травы собирал, а они и пристали. Ну, я побежал, - и все же немного не успел. Он-то стоял на возвышении, у самой стены, так только нехорошо взглянул на них исподлобья, недобро, выговорил несколько слов не по-нашему, опустил узелок с травами и посохом своим отмахнул, только конец его мелькнул, - воздух загудел, зазвенел. Меня пот прошиб, хочу крикнуть - и не могу, будто вот сейчас помру, и эти парни друг друга расталкивают, пихаются, такого задали дёру, когда я уже рядом оказался, их и след простыл. Хозяина всего колотит, я его поддержал, помог спуститься, а он обернулся и крикнул в сторону холмов: «Вы никогда не наступите мне на горло своими грязными ногами, ни пока я жив, ни после моей смерти!» Вот как вышло, - одним видом своим, верой да словами он их разогнал. Сам тому свидетель. Сердцем чувствую, какой редкостный это человек. Умница. Таких-то поискать, может и наберется. С полдюжины по всему королевству. Если и есть тут, что темного, так без этого в таких делах, я думаю, никак не обойтись.

Шавиньи потер лицо рукой. Стояли уже теплые, бархатные сумерки, слова Симона не пугали его больше, но и не казались глупыми, жизнь текла над этими крышами, перелесками и садами, кружила их весной вишневой метелью, обжигала летним солнцем - что же еще там разбираться, копаться в самом себе, - эх, пустое. Шавиньи потянулся, хрустнул пальцами. Симон поплелся к шкафу, достал трут, огниво, пощелкал, высекая искру. Горький запах дыма разогнал печальные мысли Шавиньи. Он подошел к старику.

- Ах, Симон, если бы только знал, как верно и глубоко все понимаешь. Жить приходится среди злобы, косности, чепухи какой-то. Хозяин твой опережает свое время, бьется за всех в таких высотах, какие нам и не снились. Только это его и губит, а ничего не сделаешь. Спасибо тебе, за преданность, за доброту. Лицо старого слуги пошло морщинами, он улыбнулся и когда заговорил, голос его дрожал:

- Ну что вы, сударь, я немного теперь могу, сила уже не та, но как старый пес, всегда готов служить и господину, и госпоже и деткам, награди их Господь! Наверху звякнул колокольчик, Симон поднял голову.

- Вот, как раз и хозяин вас зовет, сударь. Уж вы посмотрите, удобно ли ему там, и не надо ли чего, а я пойду к хозяйке, все же спрошу насчет печи, уж как она скажет, хотя бы в дальней половине.

Шаркая башмаками, старик поплелся из комнаты. Шавиньи взял подсвечник и вышел следом за ним, по пути машинально прихватил с собой книгу, - нечего ей тут лежать, немалых денег стоит. Ступеньки скрипели и повизгивали на разные голоса, Жан нащупывал ногой следующую и двигался дальше. Пройдя узкий коридорчик, повернул налево и оказался в обширной комнате, - самой, пожалуй, интересной в доме.

Большие черные шкафы, несколько гравюр на стенах, массивный стол, еще один в углу, - на нем важно поблескивали астрономические инструменты. Недавно, когда хозяин почувствовал себя хуже, сюда перенесли и кровать.

Шавиньи знал, какие чудеса скрывают эти глухие черные панели. Уникальные древние книги, пузатые реторты, колбы, стеклянные сосуды, где в растворах плавали странные животные, медицинские инструменты хозяина. И запах здесь был особенный. Усилился фиалковый, а с ним заодно запахи всех тех трав, что лежали здесь в особых ящиках. Масла, благовоний. Дверца одного из шкафов была приоткрыта, оттуда выглядывал расшитый золотом пола хламиды, которую учитель одевал во время ночных бдений. Сам он сидел теперь, опираясь спиной на высоко взбитые подушки, на кровати, укрытый по пояс голубоватым вышитым одеялом. Выглядел он неплохо, только немного бледен да появилась новая, горькая складка на высоком лбу. Но как всегда невозмутим и полон достоинства.

- Что-то моя подагра разыгралась сегодня. Вы не обидитесь, Жан, если задержитесь еще немного у меня, поболтаете ?

- Нисколько. Может быть, стоит приготовить отвар ?

- Не беспокойтесь. Я перепробовал их столько, что нечего и говорить. Благодатная ромашка, черная бузина и надутые пионы. Можжевельник и крушина с ивой. Да, помогает, разумеется, но лучше бы стаканчик пряного винца и ломтик ветчины, не так ли ?

- Попросить Симона принести ? Нотрдам покачал головой.

- Вы неважный лекарь, милый Жан, вино горячит кровь, но обедняет другие соки организма, коих древние насчитывали четыре, а Парацельс вообще отвергал подобное учение. Как по-вашему, Жан, сможет быть прав все-таки Гален ? Какой ведь авторитет, так понять функции мозга и печени.- Знание не может быть абсолютным. Всё меняется.

- Вот уж действительно. Если бы не позиция церкви, медицина спасла бы гораздо больше людей. Но на сегодня телесная оболочка души неприкосновенна. А опыты над животными позволяют понять только самые общие закономерности. Вот и мажемся теплой грязью, пьем отвары бочками, а поправить ничего не можем.

- Опять беспокоит ? Вы же морщитесь, а сказать не хотите. Давайте я все же разожгу огонь, поставлю воду кипятиться, мне и отсюда прекрасно слышно.

- Ах, добрый мой Жан, в сущности, это игра в прятки с самим собой, а конец один. И мне понятно, и вам. И вся-то тут нелепица в том, что болезнь мешает мне продолжать работу, дело всей жизни. Знаете, когда закончил очередной том Центурий, подумал, - вот опять какой-то рубеж, я ведь вполне мог давно выполнить предначертания той силы, что давала мне сказочные возможности, вела в тумане видений, - и дальше верховодит мною только гордыня и стариковские амбиции, попытка самоутверждения. Нотрдам сжал кулаки. Шавиньи видел, что учитель говорит сейчас о самих важных для него этапах жизни и остановился на полдороге с кувшином воды, осторожно пристроил его на стол. Нотрдам говорил негромко и просто.

- Ты видел, конечно, королеву-мать два года тому назад, когда они вместе с королем и всем двором посетили наш захолустный городок. Так вот она могла показаться тебе хмурой, неприветливой, да и некрасивой, - это так, бесспорно, но помнишь ли ты, как спешно одиннадцать лет тому назад отправился я в Париж. Это было сложное время. С одной стороны, приятно было думать, что вот, наконец, моей работой заинтересовались столь важные особы, а с другой, - я ведь не в силах был ничего изменить в чужых судьбах. Самая малость, - камешек ли под копытом коня на турнире, прихотливая кривая полета пули, неожиданная встреча с незнакомцем, либо напротив - несостоявшаяся, хотя и ожидаемая заранее встреча, которая сорвалась из-за досадного опоздания. Все имеет свое, часто невероятно важное, но скрытое от нас значение, - нитки судеб вьются в стороне от глаз людей и иногда, волей Всевышнего, мне удается проникать за какие-то пределы. А это трудно, Жан, и возможно только на пределе сил человеческих. Говорят, что граф Монтгомери на том памятном турнире на улице Святого Антония никак не хотел новой схватки. Копья сломались, ничья, он бранился, на чем свет стоит. И когда они все же съехались с королем Генрихом снова, случилось то же самое, копья вновь треснули, но лошадь графа попала ногой в выбоину, Монтгомери невольно наклонился ближе к королю и острым обломком пронзил его глаз через открытое забрало шлема. Выбоина, ты представляешь, Жан, лошадь подвернула ногу, погиб король, судьба всей династии пошла по-другому. А ведь королю была предсказана долгая жизнь. Ошибка, - вот ух не знаю, но, возможно, не заупрямься Генрих, состоялся бы другой вариант судьбы. Он во главе могучего, полнокровного государства, прекращение внутренних распрей, мирная старость в любимом замке в Блуа.

Шавиньи, внимательно слушая учителя, готовил отвар. Осторожно наполнил большую глиняную кружу, поставил на скамейку возле кровати. Нотрдам погладил ручку кружки, усмехнулся.

- Тебе скучно, наверное, слушать подобные речи у кровати больного старика ?

Шавиньи посмотрел ему в глаза.

- Я уверен в деле, которому служу. Ваши пророчества переживут века, и где вспомнят вас, может кто-нибудь припомнит и скромного вашего помощника.

- Дай Бог, Жан, дай Бог. А ты знаешь, мне так иногда хочется снова. стать молодым и глупый, изведать сотни дорог и найти, и потерять, но ты верно сказал, - дело, которому служишь, призвало нас с тобой, надо быть твердым. Да, так вот, был август, король и королева приняли меня в Жермен-ан-Лайне. Идя по прохладным залам, я уже знал, что скажу. Но у нее, я имею в виду Медичи, - темные, непроницаемые глаза, не почувствовав нужного отклика, обратился к простым и эффектным приемам, позволившим уйти из атмосферы недоверия. И тут, внезапно, я ощутил страх, - король Генрих, немало повидавший на своем веку, испугался. Он никак не мог понять, как эти чужие люди, непонятно какого роду-племени, вот так, запросто, могут рассуждать о его судьбе. Ты знаешь, что еще прежде отправил я ему том предсказаний с письмом. Все это не слишком заняло его, но когда Медичи сопоставила мое нынешнее пророчество со старым, семилетней давности, сделанным Лукой Гаурико, она испугалась сама. Ты представить себе не можешь, какую энергию чувствовал я в этой женщине. Она знала планы властелинов половины Европы, ее планов не знал никто. Конечно, Генрих был храбрый воин, но и только. Тогда, вернувшись из поездки, я проверял свои прогнозы вновь и вновь, был немногословен с тобой, даже резок, но теперь, на закате моих трудов, могу рассказать все. Плохо зная двор, его тайные пружины и глубинные течения, тем не менее почувствовал невероятную, стремительную судьбу, стоящую за плечами некоторых, - она звала, манила, заставляла продираться, разбивая в кровь кулаки. Железные линии этих судеб были непреклонны, они исключали друг друга и поэтому перекрещивались, ломали одна другую, кроша всё вокруг. Сам король, сиятельный Генрих - за спиной войны, походы, костры, на которых сжигали еретиков, - но королевство не может существовать только войной и поэтому подле него преданный Анн, тонкий Анн, умница де Монморанси. Глубокий знаток старинных вин. Рыжеватые волосы, крупные черты лица, не любит, когда говорят из-за спины. Он - водораздел между Екатериной и Генрихом, чутко реагировал на ее устремления, делая их своими, меняя направление и силу удара, осторожный весовщик гнева своего государя, распределяя его, никогда не забывал об опасности зарваться и все погубить. Сама Екатерина олицетворяет кротость, но с двух взглядов можно понять, что воля у нее покрепче, чем у многих мужчин в этом разукрашенном зале для малых приемов. Кстати, на ум приходит адмирал Колиньи. Когда он увидел меня впервые, только снисходительно улыбнулся, и неприятно дернул при этом шеей, поговорил с минуту и отошел. Я часто вспоминал это движение потом. Август явно неприятный для него месяц. Так и видится короткая, яростная схватка, незащищенная шея ... Да, так вот тогда самым главным для меня было растопить лед недоверия со стороны короля и королевы, осторожно, в совершенных потемках нащупать кривую окольную тропинку к этим холодным и расчетливым умам. Я поставил на Анна и не проиграл. У него, разумеется, были на то свои причины, многие из них стали мне ясны только впоследствии, но так или иначе, королева внимательно выслушала меня. Но больше всего ее интересовали истоки моих опасений за жизнь короля. Как мне кажется, детальные описания положения звезд в тот или иной момент интересовали ее не так сильно. Гораздо чаще она подумывала, не смогу ли я дать ей в руки ту нить, которая приведет к конкретным, осязаемым врагам, может быть даже к людям, близким к трону. Амбуазский заговор, бедный король Франциск, резня в Вассене, все это будет потом, но понятно и так, что именно Гизы имелись в виду ...

Шавиньи часто слушал теперь учителя с тем отсутствующим видом, который можно было бы приписать благоговейному вниманию, но были и другие причины, заставлявшие взглянуть на происходящее совсем по-другому, под звуки знакомого голоса, перебирающего с такой легкостью звучные имена, нет-нет, да грезилось и о том, чтобы самому прикоснуться к золотым венцам. Какой, в самом деле, была большая часть жизни Жана, не связанная с чудесными прозрениями - хозяйство, садовые работы, присмотр за домом, сонный городок, речушка эта мутная. Вся его жизнь вспыхивала в такие моменты и переливалась небывалыми огнями, жить, конечно же, стоило, а значит - и учиться, и переживать, и слушать.

Внизу кто-то прошел, громыхнула посуда, заплакал ребенок - внезапно рядом, в саду, закаркал ворон. И все затихло. Птица еще раз проскрипела - важно, будто понимая, что все прислушиваются. Нотрдам повернулся к окну, плотно закрытому занавесом. Сглотнул, вытер рукою лоб.

- Жан, что-то развелось тут воронья !

Шавиньи подошел к окну, приоткрыл его, выглянул. Солнце уже село, в саду стало сыро, ворона в ветвях видно не было. Жану передалось то напряжение, с каким Нотрдам вслушивался в летние эти сумерки.

- Может гнездо свили неподалеку, Симон говорил, рыбы нынче много. Так рыбаки выбирают только мелкую, остальное бросают, вот и слетались, есть чем поживиться.

- Да, да, конечно.

Нотрдам опять уселся в подушках, руки положил поверх одеяла. Шавиньи повернулся, - разве кто-нибудь мог сказать ему, чего же так безумно боялся седобородый этот, величественный человек на кровати.

- Жан !

- Да, учитель.

- Подойди ко мне.

Шавиньи подошел, сел в ногах.

- Ночами я думаю, чей голос слушал я долгие годы. Кто говорил мне ? Библейские пророки были преисполнены благодати, сомнения их не терзали. Почему столько бедствий должно явиться через бедную мою голову ? Я знаю, знаю, что есть способа, не раз убеждался, что не зло руководит мною, но как страшно, если бы только знал, как безумно страшно ощущать рядом безмерно сильную, подобную бушующему океану, волю и нестись в ней, и тонуть, и терять себя.

Нотрдам подался вперед, глаза его напряженно смотрели на Жана.

- Они всегда сбываются, всегда. Посмотри, - Медичи пытается бороться с роком, тяготеющим над родом Валуа, но тщетно. Род угасает и никто не в силах его спасти. Но с собой потянут они множество жизней. Будет еще в Париже большая бойня, - помяни мои слова. И Колиньи надо бы поберечь шею, очень уж близок к ней клинок... Тяжело, Жан, как тяжело видеть словно сквозь замерзшее стекло величественные и страшные картины, - ведь конец династии породит смуту и войны. Вообще, люди даже не подозревают, куда может завести их злоба и зависть. Золото превратится в прах и камни заплачут. Зачем так жесток мир ?

Шавиньи привстал, поправил подушки. Вид учителя не на шутку беспокоил его. Но хотелось слушать и слушать, будто рядом слышится тяжелая поступь Господа.

- Все эти годы, Жан, - уже спокойные, неторопливые, сонные годы, когда городок этот пытался вылепить из меня серого своего обитателя, - я работал. Брался за сложные случаи, и добрые горожане, едва им становилось лучше, боязливо советовались с духовниками, а не навел ли доктор на них порчу. Я надеялся, что привыкнут. Но в жизни все оказалось куда сложнее, дело тут вовсе не в возможностях их ума, а в стойком нежелании понимать что-либо, выходящее за строгие пределы ежедневного распорядка. Но мы, думаю, кое-как притерпелись. Теперь, много лет спустя. Годы уходили и только здесь, в черном и простом своем кабинете, обрел я понимание, увидел ту бесконечную, полную трудов дорогу, по которой иду. Это прекрасно, Жан, прекрасно и страшно, когда голубоватые сполохи бродят по стенам, внезапно все озаряется ослепительно-белым и видно - отчетливо, до последней трещинки в половице. Дом как будто вздрагивает через секунду-другую. Гроза эта бушует только в бедной моей голове, - грохочут там канонады чужих, призрачных битв, несутся кони, потерявшие седоков, бегут люди, волны захлестывают корабли и снова заволакивает все туман. Я стараюсь теперь проникнуть в своих прозрениях дальше и дальше, - но, представь себе, мир там оказался чудовищно непонятен. Мне привиделся однажды закат, - багровый, тяжкий. Равнина, странные, изломанные, суставчатые башни по краям. От них тянутся черные нити. Где-то у горизонта, - длинные, серые башни еще выше первых, окутанные дымом. И от самых вечерних облаков тянутся стаи железных птиц. Я чувствую, Жан, одновременно с тем, что стою на обреченной этой равнине, чувствую, - внутри этих тонких железных стрекоз полузвери-полулюди, в тупых, безобразных личинах. И ухо улавливает трели, пронзающие воздух, - иногда только мелькает в них человеческое слово, а затем опять, - рев и мычание, бессмысленные переливы и завывания. Грохот, смерть, скрежет, - они несут с собой смерть. Бедные люди, Жан, они изведают такой страх, который нам и не снился, пожалуй. Но вот рассеивается туман, беззвучная гроза уходит, с ней покидает меня беспокойство, остается, словно заноза, мучительное желание почувствовать тяжелую поступь грядущего. Книги занимают ум, будят воображение, но и только. Душа же рвется ближе к холодным, хрустальным, гибельным для смертных высотам.

- Альберт Великий . . .

- Слишком высокий пример для подражания, не подходит. У него я нашел куда больше вопросов, чем ответов. Помогли мне Парацельс и Корнелий Агриппа, Ямвлих и Аль-Газали. Ты помнишь вот это место из его "Эликсира блаженства" : "На пути человеческого роста от человека к Богу, от человека потенциального к человеку актуальному, от возможности к реализации - лежит семь долин : знание, раскаяние, .камни преткновения, несчастья, угрозы и преследования, бездна отчаяния и, наконец - долина славословий и торжества." Вот в чем дело, Жан, нам не добраться, пожалуй, и до третьей из названных. Многой потухло, и не зовет уже, на что-то не хватало времени, да так и не хватило. Но людям я оставляю дела свои, а это не так уж мало, не так ли ? Пусть останется хотя бы тот канал, который несет чистую свою воду людям, это ведь и мое детище тоже. Городской парламент только теперь понял, что никакой выгоды для себя я не получил от всего этого дела - они засомневались, проверили вновь и теперь считают меня либо круглым дураком, каким в их глазах является всякий бессребреник, либо хитроумным мошенником, которого им просто не удалось поймать за руку. Но оставим этих тугодумов наедине со своей совестью, ведь если ты вспомнишь "Разговоры запросто" великого насмешника Эразма, - если глупость загонит их в яму, то вытащить сможет только она же. Больше и надеяться не на что. И знаешь что, добудь-ка в кухне блюдо с языком, Симон все восхищался соусом, на который расщедрилась новая кухарка - острый римский соус, с изюмом и красным перцем. И к нему красного вина, спроси у Симона, он знает, угловая бочка в подвале, наплевать, что там паутина, это лучше всякой рекомендации ...

И перца ему не нужно бы есть, да и вино ни к чему, но Шавиньи захватил этот столь редкий для него порыв, обычно бывал очень уравновешен, но что ж теперь, сидеть, уткнуться в стену, переживать старые обиды, копить недуги ? Один раз ведь живем на удивительной и странной земле.

И принесли блюдо, и выпили. Симон, так тот еще в подвале налил себе и потом попотчевал кухарку. Вечер совсем запутал дом, но тумана сегодня не было. Сад стоял тихий, маня зеленью, цветами, обещаниями щедрого августа, залитыми лунным светом дорожками. И все ненужное, мелкое, скучное ушло и растворилось в вечном этом, лазоревом небе, вместе с тоненькой строчкой ночного облака. Дом заснул, заснул и сад, только где-то далеко протянула свою ноту сова, метнулась ее тень между дубами. Метнулась и пропала.

Алексей Самойлов

Вернуться в Избу-Читальню

[Главная Страница]
[Поиск в интернете] [Радио и ТВ в интернете] [Русские общины]
[Сиэтл] [Русские бизнесы] [Стол_справок]  [Юмор]

Адрес:    library@russianseattle.com
Copyright © 1999 - 2000 russianseattle.com All rights reserved
Последнее изменение: 15 апреля 2000 г.